Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

два-три месяца до той даты, которая стоит под стихотворением Кривулина. Да, опять моллюск, хоть и покрупнее устрицы. Нет, не скрытая цитата, но – по общности интонации, месту действия, подводной фауне – какой-то полубессознательный отголосок.

Только если Ахматова взмолилась: «хоть на минуту», то Кривулин еще скромнее – «хотя б на секунду». И здесь вот, измеряя время, стоит вспомнить наконец самые прославленные русские стихи о моллюсках:

Но мы, ребята без печали,Среди заботливых купцов,Мы только устриц ожидалиОт цареградских берегов.Что устрицы? пришли! О радость!Летит обжорливая младостьГлотать из раковин морскихЗатворниц жирных и живых,Слегка обрызгнутых лимоном.Шум, споры – легкое виноИз погребов принесеноНа стол услужливым Отоном;Часы летят, а грозный счетМеж тем невидимо растет.

У Пушкина угроза шуточная, но не случайно «грозный счет» мерится часами. Пусть через годы, единица остается все та же: «и каждый час уносит / Частичку бытия».

Чем после Кривулина мы будем мерить отпущенное нам забвение?

«На неведомых дорожках»

«Сердце сороки…» Петра Чейгина

* * *Сердце сорокиОсмотрено садомИзведано ветромРазмотано гадом.Око сорокиСвито улитойСрамом намыто.Знамя сорокиОкись осиныЗной паутины.Время сорокиКапли и граниСверенной рани[9].1999

«Он сунул руку на самое дно ящика и вытащил деревянную коробочку с выдвижной крышкой, похожую на те, в каких продаются детские игрушки. Оттуда он вынул измятый листок бумаги, медный ключ старинного фасона, деревянный колышек с привязанным к нему мотком бечевки и три старых, заржавленных металлических кружка.

– Ну что, друг мой, как вам нравятся эти сокровища? – спросил он, улыбаясь недоумению, написанному на моем лице.

– Любопытная коллекция.

– Очень любопытная. А история, которая с ней связана, покажется вам еще любопытнее.

– Так у этих реликвий есть своя история?

– Больше того, – они сами – история».

Это может быть сказано о стихах Чейгина. В коробочку традиционной русской просодии и грамматики заложено невесть что. Ох, Ватсон, милый, вежливый Ватсон, только из уважения к знаменитому другу вы скромно улыбаетесь: нет здесь для вас, викторианца, ничего любопытного, и никакая это не коллекция – коллекционируют трубки, восточные древности, живопись, но уж никак не ржавые кружочки, клочок бумаги и моток веревки.

Эта загадка – не наподобие пляшущих человечков или тех, что загадывал Анненский со стальной цикадой или Брюсов с лопастями латаний. Это не зашифрованное сообщение, а сама история, стоящая за этим сообщением, требующая не распутывания – созерцания. Это как народные загадки, совершенно нерешаемые. Попробуй додумайся, чтó есть «Полна печь пирожков, посередке мяконький»? Или «Пришел петушок, а склевать-то непросто»? Или «На поляне синей пасется конь сивый»? А ведь все это – ночное небо. Да, вежливая улыбка взрослого, но и у Ватсона, мальчишки в душе, и у нас содержимое деревянной коробочки вызывает холодок под ложечкой: детское, зловещее, увлекательное. Тайна, приключение. История. Нечто прекрасное, перепутанное, забытое и тревожное звучит в чейгинском сорочьем стрекоте. Нездешние слова ломают автоматизм восприятия, и традиционный метр и ритм звучат новой музыкой. Только как об этом сказать?

«Настольная игра „Куда лететь?“», «Смерть привыкает к себе в сенях / времени. Тянет медь», «где ропщет слеза, ты ее извини», «Грешно при ветхом соловье…», «стеснительность горниста и змеи», «Кто верит ласточке?.. ‹…› Кто чуял чучело чухонска соловья?». Если перестать гадать, то пер-вое, что чувствуешь от этих стихов, – послегрозовая свежесть, будто до них ничего не было, кроме чего-то огромного и, по-тютчевски выражаясь, животворного (первый сборник, задуманный Чейгиным, назывался «Зона жизни»). Обычно стихи – припоминание, читая их, мы думаем о веренице предшественников. Эти стихи – не припоминание, а предчувствие. Разумеется, это иллюзия. Но от нее не отделаться.

Язык поэзии Чейгина – действительно другой язык, в буквальном смысле. Чейгин в какой-то момент заговорил на нем и не совсем даже отдает себе в этом отчет. Он лишь понимает, что за мудрость эту он платит немалую цену, что-то вроде глаза Одина, отданного Мимиру. И еще он остро чувствует, что стихи эти, явившись на свет, живут сами, без папы. Он говорит: «Эти стихи совсем отбились от рук».

Вот откуда они – чейгинский жест и чейгинская лексика:

(садится на землю и поет)Месяц светит,Котенок плачет,Юродивый, вставай,Богу помолися!

Соединение месяца, котенка, человека и Бога, песни и сидения на земле для обычного пушкинского стиха, даже из сказок или «Песен западных славян», невозможно. Это язык дописьменный, соединенный с подземными ключами фольклора, тайного знания, что выходят на поверхность в словах юродивого. Чейгин-поэт не претендует на эту роль, но язык его оттуда.

Далее птичий след тянется к трем снам: двум снова пушкинским и одному фетовскому. В школе часто задают учить письмо Татьяны и письмо Онегина. Скорее надо было бы учить их сны. Сон Татьяны изложен языком привычным. Иной язык, не вполне пушкинский, зазвучал при попытке его интерпретации:

Слова: бор, буря, ведьма, ель,Еж, мрак, мосток, медведь, метельИ прочая. Ее сомненийМартын Задека не решит…

В сне, как он изложен в романе, нет ни ведьмы, ни ели, ни метели, не говоря о еже. То ли рассказчик изложил не весь сон, то ли Татьяна запомнила его по-другому, то ли читает она спотыкаясь, отвлекаясь, с пятого на десятое. Но главное, что само это перечисление как бы разбивает стройность и последовательность рассказа, сочетание этих слов берется из иного источника, чем все остальное, – из алфавита. Тут бессилен даже магический кристалл. Вторгается иррациональное. И то же происходит на неведомых дорожках в мире Чейгина.

Сон Евгения в финале не менее интересен, хоть и менее знаменит, чем Татьянин. Пушкин не дает границы между дремотой и бодрствованием, чтением и живыми картинами, мурлыканьем и опасной близостью огня:

И постепенно в усыпленьеИ чувств и дум впадает он,А перед ним воображеньеСвой пестрый мечет фараон. ‹…›Он так привык теряться в этом,Что чуть с ума не своротилИли не сделался поэтом.Признаться: то-то б одолжил!А точно: силой магнетизмаСтихов российских механизмаЕдва в то время не постигМой бестолковый ученик.Как походил он на поэта,Когда в углу сидел один,И перед ним пылал камин,И он мурлыкал: BenedettaИль Idol mio и ронялВ огонь то туфлю, то журнал.

В эту зиму ум героя засыпает, а душа пробуждается. «Силой магнетизма» теперь поклонник Адама Смита мог бы вполне выдать что-нибудь про месяц и котенка. Тут, как и в случае с ведьмой и ежом, только намек, возможность иной речи, ведь не сделался поэтом, не умер, не сошел с ума. Но был и «воображенья пестрый фараон», и была, была эта музыка, благословенная, мой кумир… Возможно, из петербургского чудака Онегина вышел бы действительно некто, похожий на Чейгина, безмолвно принесшего на день рождения подруги спичечный коробок с рыболовными крючками. С этой возможностью Пушкин оставляет героя «в минуту злую для него».

И – через 12 лет – сон Фета.

Сосна так темна, хоть и месяцГлядит между длинных ветвей…То клонит ко сну, то очнешься,То мельница, то соловей,То ветра немое лобзанье,То запах фиалки ночной,То блеск замороженной далиИ вихря полночного вой…

«Не так, как у людей». Даже не так, как у Фета. Если месяц