Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

тюрьме“». Для оглушенного, сведенного с ума любовью дом – любое публичное пространство, только бы не наедине. Иногда в одном ряду с любовью не тюрьма даже, а нечто похуже: «Как эта боль проста: / с картона, холста / тянемся легким прахом / к объятиям, / плахам».

И все же какого влюбленного всерьез сочли сумасшедшим и заперли? Наверное, таких много. Но на память прежде всех приходит несчастный Мальволио из «Двенадцатой ночи». Да, с ним сыграли злую шутку и потом извинялись. Да, любовь его к Оливии была замешена на больном самолюбии и глупейшем самообмане. Но какая любовь без самообмана? Оливия говорит с жалостью: «Пожалуйста, Мария, пусть за этим человеком присмотрят», и он счастлив: «А когда она сейчас уходила: „Пусть за этим человеком присмотрят!“ За человеком! Не за Мальволио, не за дворецким, а за человеком!» Впервые он – пусть и ошибочно, глупо, самодовольно, но влюбленный, – назван человеком. «…Так как – только влюбленный / Имеет право на звание человека» (Блок) – и это тоже о Мальволио. И среди отличников – герцога, Оливии, Виолы, Себастьяна, и среди хулиганов – сэра Тоби, сэра Эндрю, Марии, шута, он единственный обычный, среднестатистический дурак. Троечник. И уж точно ни он, ни его любовь не могут служить примером. Будь веселым, как шут, будь благородным, как Виола, храбрым, как Себастьян, пьяным, как сэр Тоби, но не надо, никогда не будь таким, как Мальволио.

А как быть с «дерьмом» и «дурным эклером»? Особенно если и то и другое – для рифмы. Ну и конечно, аллитерация: дурной – дерьмо. Отчего-то поющий песенку, помещенный в тюрьму/дурдом/чулан, сохранил хороший вкус: не то что нечто очень аппетитное, но даже такую дрянь, как эклер с маргариновым кремом, все равно не спутает с дерьмом. Видно, в любых обстоятельствах, даже влюбленный и запертый, он не теряет трезвости: все-таки дерьмо есть дерьмо, а пирожное, пусть и скверное, – это сладость. Да, этот дурак (никогда не делай так!) готов в любви есть даже и плохие пирожные, если судьба их ему преподносит. Поэтому мир его несовершенный – не безобразный, не прекрасный, а средний, обычный – пропах чем-то почти непристойным, любовью (как лестница с запахом кошачьих страстей) и тюрьмой. Но этот дурак умеет про свой мир и по-другому: «Вдоль берега, через ручей / по льду на холм, а там / мой мир прекрасней и ручней, / он – дерево и дом, / и дым, и праздничный восход, / и человек в пальто, – / его пурга не заметет, / и не спасет никто». Запах любви и тюрьмы, этот провонявший пейзаж и есть его судьба, его отношения с Богом: «не требую молю / прости вину мою / которую не помню / которую люблю // все путы все пути / давно в твоей горсти / меня простить не можешь / кого-нибудь прости». И это ведь почти как «дай вам бог любимой быть другим», только наоборот, и не к возлюбленной, а к Тому, кто «все паденья веками держит бережно в горсти».

И вот после всех этих пусть сомнительных, но веселых признаний выясняется, что значит припев («не могу» или «не может служить примером»). Чуть не случайно, уж точно не как декларация, с горячих губ срывается: «Я просто не могу служить…» Вообще. Ни себе, никому, ничему. Потому что служить – это быть или исполнителем, или иллюстрацией. Судьба (нет, слишком громко, наверное, жизнь, может, свобода?), как ни крути, сшитая по индивидуальной мерке, делает любое служение невозможным и любую житейскую ловкость второстепенной: «Понимаешь, нужны / Геркулесовы силы / для того, чтобы / просто жить, / ни перед кем не сгибаясь. // А умение – это прекрасно. / Я, конечно, ценю изощренные ласки, / изысканные остроты, / совершенные механизмы. / Мне нравятся люди, / всё делающие толково / и как бы шутя. // Ну а вот без чего нельзя… / Больше всего я люблю / камень, дерево, птицу, / хлеб и слово…»

И что же остается троечнику в школе жизни, чтобы его с позором не выгнали? Одно: «уж лучше песенку сложить, / назло химерам». Химеры – это то, во что могут превратиться и родина, и стихи, и свобода, и красота, и любовь, если написать их с заглавной буквы. И эта опасность стать слишком серьезным, впустить к себе патетику грозит каждому живущему, а поэту – особенно. Остается – песенка, по размеру, рифмам и интонации судя, битловская, из «Бенефиса мистера Кайта» (в стихах Георгия Ефремова битловские слова и мелодии чувствуют себя вольготно), цирковая афиша: вот конь Генри танцует вальс, вот пляшет и поет семейка Хендерсон, вот сам мистер К. летит над людьми, лошадьми, обручами и лентами, да еще и сквозь пылающую бочку. Не пытайтесь повторить.

Но можно и повторить, не повторяя, когда-то в молодости прозвучавшее – и на ту же мелодию и о том же ненавистном шестке, только в миноре – у Высоцкого: «В замок врезаются ключи, / И вынимаются харчи; / И с тягой ладится в печи, / И с поддувалом / ‹…› / Ох, у соседа быстро пьют! / А что не пить, когда дают? / А что не петь, когда уют / И не накладно? / А тут, вон, баба на сносях, / Гусей некормленых косяк… / Да дело, в общем, не в гусях, / А всё неладно».

Песенок таких, которые могли бы стать не только афишей, но и гимном и, конечно, ни за что не станут, у поэта много: «По следу правды и добра / над миром шла звезда – / она из нашего двора / была видна всегда. // О мудрости учителя / мне пели много лет – / а у меня была земля, / какой на свете нет. // О блуде, о мирской беде / гудел набат земной – / но грязи не было нигде, / а музыка – со мной. // Любовь – закон, и смерть – закон, / и целый мир в груди, / пускай ты с ними незнаком, / а все равно иди. // И если радость на кону / одна – всего одна: / какая разница – кому / достанется она?» Здесь и двор на Якиманке, и беда, и любовь, и смерть, и путь, и музыка. Не слишком ли высоко? Да нет, слова все простенькие, мелодия нехитрая. А вот еще проще: «Рута, простые твои цветы / помутнели на дне воды, / ну и пусть утонул венок – / утро нежное плещет у ног. // А глаза / застит слеза, / стая в небо взмывает, сиза, / ветер весел, сосна стройна – / так правдива дневная страна!» А есть совсем простое, последние дайны, сохранившиеся в песнях лесных партизан: «Слеза камень точит – / злодей ножик точит. // Отец косу правит – /