Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

разговора Бургомистра и Ланцелота: «„Меня так учили“. – „Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина этакая?“». Возможно, именно на такой случай создан немудрящий припев этой песенки: «…но не желаю никому служить примером». Песенка напоминает анкету или краткую автобиографию: п. 1. Родился в Москве и не уехал в Мичиган; п. 2. Поэт; п. 3. Гражданин; п. 4. Красотки. Секс; п. 5. Любовь; п. 6. Песенка. И методично, в конце каждого пункта: это не пример для подражания, не пытайтесь повторить. Я не первый ученик, нечего на меня оглядываться, я троечник, то есть ни маршировки в первых рядах, ни опять двойки, назидательной картинки с расстроенной сестрой в штапельном переднике, с собачкой и ранцем не будет. Не герой. Просто пытаюсь отстоять свой честный трояк за прожитую жизнь.

А началась жизнь на улице Щипок неподалеку от Павелецкого вокзала. «Там располагался родильный дом, куда отвезли маму в феврале 1952 года» (реплика автора). И это опять не позиция отличника или хорошиста. Назвать своим истоком роддом – слишком просто и прямолинейно, за это пятак не поставят (где родина? Честь ее, позор ее и проч.?), но фактологически честно, так что не «параша», как в свое время именовали двойку. «Замоскворецкий мальчуган» продолжает: «Я называю себя москвичом, потому что полагаю Москву 1950–<19>60-х годов своей единственной национальной принадлежностью. Нигде мне больше не было так просторно, уютно и остро. ‹…› И сейчас, когда мне на людях или наедине с собой требуется обозначить себя, отвечаю: я москвич». В строках другого стихотворения Георгия Ефремова: «Тоже скажу: куда бы ни бросило, / всё вокруг – моя Якиманка» слышно «Куда бы нас ни бросила судьбина, / И счастие куда б ни повело…». Но есть и другой исток: в отрочестве безответно влюбился в литовскую девушку, а потом, чтобы к ней приблизиться, выучил язык, уехал в Вильнюс, поступил там в Пединститут, свел дружбу с литовской интеллигенцией, стал переводчиком литовской поэзии, возил в Литву «Хронику текущих событий» и запретные книги, поселился на хуто-ре, чуть не загремел в лагерь. То ли впустил Литву в себя, то ли она впустила его. И до сих «пор живет на две родины» (его слова), их радостями, горем, чаяниями. «Мальчуган» потянул за собой «Мичиган». Автор продолжает: «С Мичиганом лично меня ничего не связывает. Кажется, Бродский какое-то время числился при тамошнем университете… Кроме всего, замечательное издательство „Ардис“ базировалось в мичиганском городке Анн-Арбор. Предложения об эмиграции были, мысли были, планов не было». Но почему именно Бродский?

ЛЕГЕНДАЯ случайно слыхал, что Бродскийчеловек был тихий, неброский.Он и здесь, и туда приехав,умирял варягов и греков.Он в Америке, в Мичигане,жил бесхитростно, как цыгане.Звали в Питер, ответил: «Бросьте,не хочу на родину в гости».Так и прожил, дела забросив.И прекрасен был, как Иосиф.

«Тихий, неброский», «не хотел в гости на родину» – все это не пустой звук для Георгия Ефремова. За эту тишину, отсутствие показного он так полюбил литовских поэтов: «Осторожность обращения с высшей силой, нежелание звать всуе не только Бога, но и все живое, что дышит вокруг, – одна из черт национальной одаренности. Нынешняя литовская поэзия по сути – самоуничижение, смирение и молитва, по форме же – святотатство. Боль, раскаяние и надежда (ироничный Марченас пошутил бы: „Надежд уже полное решето!“) переполняют современную нам литовскую лирику» (из авторского предисловия к тому стихов). Да, тут «неброский», может, для рифмы, почти каламбура. («Но в общем и целом – все ради рифмы. Это не мелкая причина», – говорит поэт.) Но ведь и не только. «Тихий, неброский» ассоциируется не только с литовской поэзией, но и с чувством родины: «Поэтов неотступно преследует один и тот же вопрос – не с чего для них начинается родина, а откуда она вообще берется, что ее порождает и как она растет, не ведая стыда. Бесстрастная и безжалостная, как природа. Неповторимая и беззащитная, как все живое. Но как ее ни называй – она всегда узнаваема: на старой открытке, в пьяном бреду, в изощренном сонете» (оттуда же). Ему это близко или он сам такой? Научился у литовцев? Все это отмежевание от пафоса – где-то ироническое, как в этой песенке, где-то печальное – не связано ли и у него с чувством родины, двух родин? Родина, Литва ли, Россия ли, Замоскворечье, вообще этот мир – то, о чем кричать нельзя:

Я не просто разочарован.Я устали думаю так:дай нам Богжизнь прожить негромко и честнона земле, где мы родились,где и быть, и не быть героемодинаково трудно.

Да, я не еду в Мичиган просто оттого, что на фига мне третья родина? Отказ от эмиграции – не красивый жест, вообще не жест. Пожал плечами, развел руками. Что-то совсем простое. И будет ли еще такое в жизни: «Иногда кажется: нет ни вражды, ни державы. А звезда осталась. И сохранились – стали, пожалуй, еще притягательнее – здешние женские черты. Сбережен Вильнюс – один из самых прекрасных городов на свете. Мне до него ехать – час. И каждый раз я дрожу, будто перед первым свиданием…» (из уже цитированного предисловия). И всего этого не повторить, не пере-жить другому, как не напишет другой твоих стихов. Какой уж тут пример?

Второй пункт анкеты – «Поэт»: «Я вроде не был слишком скуп / и, немоту сдувая с губ, / мечтал послать разумный звук / грядущим эрам». Это и серьезно и шутка. Серьезно, потому что щедрость от поэзии не отделишь, тот, кто копит жизнь для себя, обречен служить своему опыту, как пес цепной. Потому не есть ли борьба тишины с немотой основа поэзии? Ага, попался, читатель! Вот уж и начинаешь проповедовать и поучать. А эту песенку-анкету тихой не назовешь. Ведь сказано: «Уж лучше об стену горох». Да, здесь про горох, там про шесток. Горох сей перечеркивает «разумный звук грядущим эрам». Никакого послания будущему, о чем речь. Вот вам и «Exegi monumentum»: оказывается, что поэт – не пророк, не демиург, не Прометей, не борец за права человека или искусства, не тот, кто вносит смысл в абсурдную действительность. То есть, может, он все это, но в итоге – «И пусть я лох, и пусть я плох», притянутое рифмой с «горохом». Да, именно лох, не больше и не меньше. Какой уж тут может быть пример? Он немало рассуждал об этом: «Кому – Крайова, кому – Айова, / а всюду будешь бедней Иова» – то бишь сражаешься ли с захватчиками, валишь ли за границу, всюду ты одинокий неудачник – лох и лузер, герой Венедикта Ерофеева и Василя Быкова. И всю жизнь так. Об этом баллада, тоже краткая автобиография, «Нежелательный элемент»: «В детстве, бывало, придешь на елку, / а тебе не дают ни гирлянд, ни лент, /