Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

поросла редким ельником. Он считает бытие свое не годами, а месяцами. Между деревьев много грибов, в болотах живут кулики – какая красноречивая речь для любящего хорошо обедать человека» (Петр Оленин). «Но мы забудем шум / И суеты столицы, / Изладим колесницы, / Ударим по коням / И пустимся стрелою / В Приютино с тобою. / Согласны? – По рукам!» Из огороженного Таврического сада бежала на Охту и Надежда Дурова: «Я переезжаю за Неву и охотно гуляю по болотам между Охтой и Пороховыми заводами, нежели в раю огороженном». Не первая ли она связала охоту (волю, свободу) с Охтой? С тех сентиментально-романтических времен Охта казалась, да-да, территорией свободы: то ли болотные просторы впечатляли, то ли своеобразие жизненного уклада. В чем же своеобразие? Да хоть в одежде: вспомним открытку Добужинского «Охтенка», посланную Набокову в 1940 году с многозначительным «Non multa sed multum» («Немного, но о многом»). Эту нарядную чухонку с жестяными жбанами молока Набоков в 1910-е годы должен был перерисовывать: Мстислав Валерьянович подтягивал Владимира Владимировича по рисованию. Дело было, конечно, не в этих уроках, а в самой охтенке, которую Пушкин оживил и перенес из царскосельских болот на полюстровские, попутно починив ей кувшин. Похоже, так она и обитала там до блокады. Жилая Охта была деревянная. Последним эту охтенку застал Межиров и вспоминает ее с горечью и стыдом:Перейдем по Охтенскому мóстуИ на Охте станем на постой –Отдирать окопную коросту,Женскою пленяться красотой.Охта деревянная разбита.Растащили Охту на дрова.Только жизнь, она сильнее быта:Быта нет, а жизнь еще жива. ‹…›Дождь на стеклах искажает лицаДвух сестер, сидящих у окна;Переформировка длится, длится.Никогда не кончится она.

Сожжен перекидной календарь с полудетскими записями, нет следа и от дома.

Он остановился.Пошел назад и воротился.Глядит… идет… еще глядит.Вот место, где их дом стоит;Вот ива. Были здесь вороты –Снесло их, видно. Где же дом?

Остаются «сумрачная забота» и боль – фантомная. Нет ничего. Пустота. Опустошение. Рид Грачев, ходя взад-вперед по комнате на Анниковом: «Выбитый зуб – это пример значащего отсутствия. Причем это не формальный пример: убитый мудрец – это тоже пример значащего отсутствия. И убитый отец, и убитая мать. И убитый ребенок. И вырубленный лес, и пересохшая река…»

Есть дача или мыза,Приют для добрых душ,Где добрая Элиза…

Если на обратной стороне Аквилона – решетка Бедлама, то имя Елизаветы Олениной зовет мысль об Элизиуме. В Приютино навсегда поселились Батюшков, Гнедич и Пушкин, все трое блаженно и безнадежно влюбленные, Крылов, Оленин, Кипренский… И это не метафора, а дом с добрыми привидениями – то самое значащее отсутствие.

И на Охте нечисто: кого только не встретишь среди кустиков ржавоколючих и красных болот, за которыми поездные гудки. Может быть, вся эта чертовня, все эти чудаки – чахоточный поэт-пьяница-книгопродавец и безумный Петр-Евгений-Савонарола, рыжий-влюбленный-тунеядец и поэт-лейтенант-комплексант – и не удостоены Элизиума, но вдруг им и тут не так уж плохо, не самое это последнее место на земле – Охта.

Учености плоды

«Роберт Оппенгеймер на испытании атомной бомбы» Сергея Стратановского

Роберт Оппенгеймер на испытании атомной бомбыВ Аламогордо, на поле дхармыНочь черна в час предутренний…«Что за гнусная музыка! Вырубите ее!Танцы какие-то… Тру-ля-ля…Мерзость… дрянь… прекратите»«Выруби, Джонни». – «Слушаюсь, сэр». – ТишинаНочь черна в час предутреннийВ Аламогордо, на поле дхармы…Что за слабость ничтожная в битвеовладела тобой, сын Притхи?Она в рай не ведет – к позору! –Тебе, арию, не подобает.«В Геттингене, я помню, студентик тщедушный какой-тоОб арийской науке,с безуминкой адской в глазах…Вот такие и былинедавно у власти в Берлине…»«Сэр, уже утро… Пора начинать. Мы готовы…»«Он прекрасный ученый, но он был способен, я думаю,Сделать бомбу для Гитлера.Недаром же он уважительноГоворил о нем с Нильсом».«Сэр, мы готовы…»Арджуна сказал:Если Ты учишь, что созерцаньевсе деяния превосходит,то зачем же меня побуждаешьк столь ужасному делу, Кешава?«Сэр, начинаем…»Если тысячи солнц свет ужасныйВ небесах запылает разом –это будет всего лишь подобьесветозарного лика Махатмы.«Гровс, это ужас!» – «Это – победа, профессор».Пасти оскалив, глазами пылая,Ты головой упираешься в небо;вижу Тебя, и дрожит во мне сердце,стойкость, спокойствие прочь отлетают.Словно костры ненасытного времени,пасти Твои, Твои челюсти страшные;жутко мне, стороны света смешались;сжалься, о мира Владыка! Помилуй!«Сэр, я жму вашу руку. Мы победили сегодняСтрах врага образумит,ужас спасет мир воюющийТысячи наших парнейк своим семьям, избегнув побоищаСкоро вернутся…Это мы их сегодня спаслиРазбудив силы атома»Смерть я, Арджуна

Это стихотворение (2004) – воображаемый разговор Роберта Оппенгеймера с генералом Гровсом 16 июля 1945 года, на первом в истории испытании атомной бомбы в Аламогордо (штат Нью-Мексико). Автор делает к нему примечание: «…во время взрыва Оппенгеймер вспомнил строки из „Бхагавад-гиты“ о теофании: явлении Бога Кришны воину Арджуне в своем истинном облике. Эти и некоторые другие цитаты из „Бхагавад-гиты“ включены в мой текст в переводе В. С. Семенцова и выделены курсивом».

Поле дхармы – это полигон, пустыня в Нью-Мексико. О том, что пустыня, в стихотворении не сказано. Но мы почему-то сразу знаем это. Сами первые строки, о дхарме, о часе предутреннем, и есть пустыня. Не описание пейзажа, а сам пейзаж. Ничего трансцендентного. Полигон – это полигон, он ничего не означает. И имени у него не было, пока не пришел человек и не назвал его Троицей (Тринити). Тот, что с душою прямо геттинген-ской (именно в Геттингене, мировом центре физики в двадцатые годы, подружился с Гейзенбергом и Нильсом Бором). Тот, что из Германии туманной привез известно что. А вольнолюбивые мечты – тесная дружба с американской компартией. Дух пылкий и довольно странный, мягко говоря: мог броситься с кулаками на собеседника, боялся больших аудиторий, а в дружбе и любви был щедрый и страшноватый. И чудеса подозревал: имел склонность ко всему высокому и таинственному. Главные открытия – не в расщеплении атома, как принято думать, а в теории черных дыр: «Есть в проблемах бытия черных дыр излишек», как Сковорода говаривал своей обезьяне. А значит, кто «чудесно спасется пустот бытия», а кому всю жизнь за ними гоняться. В физике любил красивые математические доказательства – не наивное музы´ку я разъял, как труп, а посовременнее – жар холодных числ. Место для разработки бомбы выбрал сам. Недалеко от своего ранчо, в местах поэтичных, пустынных и сокрытых. Военные одобрили. Признавался, что две великие любови его жизни – «физика и страна пустынь», то есть пространство между горами тихоокеанского побережья и Скалистыми горами. Троица, место испытания, кстати, не в честь Тринити-колледжа, где одно время учился, а из Джона Донна. Название стихотворения из цикла «Литания»: «Пусть хаоса стихий замкнется круг, / Да усмиряют пыл моих страстей / Любовь, мощь, знание троичности Твоей». Из всех физиков эпохи этот был самый большой лирик. А другие ведь тоже не лыком шиты.

Вообразить легко: концерт Баха для двух скрипок с оркестром ре минор в переложении: Эйнштейн, Нильс Бор, а Гейзенберг за фортепиано. Симфония «Юпитер»… Уран… Плутоний.

И во все это врывается по