Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

служебному радио, скажем, оркестр Гленна Миллера, тру-ля-ля. Дух пылкий в бешенстве: вырубите… дрянь… мерзость… Он жаждет тишины. Тишины торжественной, чуть не погребальной. И то дело: не гранату швыряют на дальность! И Гровс, военный руководитель проекта «Манхэттен», беспрекословно передает приказ ниже: «Выруби, Джонни». Тишина. Не просто тишина – немота, замкнутая на самой себе опоясывающими строками. «Ночь черна в час предутренний / В Аламогордо, на поле дхармы». Все живое должно умолкнуть.

Эта немота пронизывает пушкинский «Анчар», предвестник ядерного гриба. Как грозный часовой – птица не летит – послал властным взглядом – послушно в путь потек. В лучшем случае титры, даже не закадровый голос. Он появляется только в комментарии post mortem. А князь тем ядом напитал… А бомбу сбросили на Хиросиму… Это вроде уже и не важно. Ощущение ужаса возникает снова от кольцевой, удушливой композиции: послал – потек – возвратился – принес – лег. Цепная реакция? Обратный отсчет? С того момента, как Джонни «вырубил», на поле дхармы такая же немота.

Да, голоса появляются, но совершенно невозможные для человеческого слуха, для легкомысленного Джонни, для деловитого Гровса. Этим голосам место только в высокой душе, опустошенной великой мечтой и сознанием величия своего дела. Мне не смешно, когда фигляр презренный… Любитель Джона Донна и знаток восточных древностей затеял слишком серьезное дело. Они ведь, эти физики, могли не только Баха урезать. Я избран, чтоб его остановить, не то мы все погибли, – говорит руководитель проекта «Манхэттен», подсыпая яд в бокал участника «Уранового проекта» Третьего рейха. И еще все они – и Гейзенберг, не названный по имени, и Нильс, и Шрёдингер, и особенно наш романтический герой увлекались Ведами и учили санскрит. Соответствовали традиции: в Геттингене учились если не отцы, то крестные отцы индоевропеистики братья Шлегель. Наука пошла в массы и к двадцатым годам XX века достигла вот каких высот: «Прилив свежей крови с Востока на Запад, чтобы спасти западную науку от духовной анемии» (Шрёдингер). И правда, некоторые фрагменты «Бхагавад-гиты», которая звучит в голове нашего героя, вполне могли транслироваться по Берлинскому радио до конца войны:

Что за слабость ничтожная в битвеовладела тобой, сын Притхи?Она в рай не ведет – к позору! –Тебе, арию, не подобает.

Наш романтик воображает себя Арджуной, слышит голос божественного колесничего. Он настраивает себя, он много лет готовился услышать эти слова. Он читал перевод «Бхагавад-гиты» в двадцатых, в подлиннике прочел в тридцатые. О, «Бхагавад-гита»! Кто ж не помнит индийских лубков на стенах кришнаитского кафе между Покровкой и Фонтанкой, запаха сандала и вареного гороха, вкрадчивого вопроса: «Вы никогда не задумывались над смыслом своей жизни?» Кто ж не помнит вечно веселых бритых толп с четками, с хоругвя-ми, с маленькими звонкими тарелочками и гулкими барабанами? Кто ж не помнит, как самолет с Джорджем Харрисоном стал падать, а Джордж Харрисон давай повторять маха-мантру и успел именно столько раз, чтобы самолет не упал? В этих игрушечных воспоминаниях юности нет места ни жуткой боевой колеснице, ни жутким ариям. И с другой стороны, наш герой – еврей, интеллигент, книгочей, туберкулезник – он-то какой, к черту, арий? Да, арий. «Арий» – волшебное слово. В руках Арджуны – ядерный лук, а значит, он уже не интеллигент, не книгочей, не еврей. Для него битва – не символ духовного роста, как для Ганди и кришнаитов, а вполне реальная, подходящая к финалу бойня. Только вот от туберкулеза не удалось отвертеться. Хотел одеть физиков Лос-Аламоса в военную форму. Ему пошли навстречу, но честные американские врачи не признали его годным к службе. Так что на поле дхармы явился в парусиновом пиджаке, как сельский агроном.

А воин был хоть куда. Когда весной 1945-го группа его коллег накатала телегу американскому правительству против бомбардировки японских городов, сначала отговаривал их, а потом петицию попросту запретил. Когда другие физики предложили взорвать бомбу где-нибудь на необитаемом острове, дал правительству «технический совет»: «Этот фейерверк японцев не испугает». Правда, это было до испытания. Потом он будет бороться за мир, скажет, что «его руки в крови». Да и тогда не мог же он не ведать, что творит. Парадокс. Отчасти объяснимый словами Кришны, довольно популярно (вспомним опять же кришнаитов) объясняющего царевичу Арджуне, почему тот должен бестрепетно убивать своих родичей и учителей в армии противника. Во-первых, потому что он солдат и это его единственное предназначение – та самая дхарма (нечто среднее между божественным чином и категорическим императивом). Во-вторых, потому что исход битвы все равно решен богом без него. В-третьих, потому что только повиновением богу можно заслужить райское блаженство и избежать позора. В-четвертых, потому что смерти на самом деле не существует, это иллюзия. С первыми двумя аргументами у нашего героя, кажется, все было в порядке еще до проекта «Манхэттен». Третий если и не давал надежды, то хотя бы внушал уверенность в себе, доходившую иногда до хамства. А что до иллюзий, каким бы прекрасным оправданием и объяснением загадки его личности была бы его вера в то, что японцы или хотя бы американские военнопленные в Хиросиме попадут в рай! Но сумасшедшим он, к несчастью, не был. Да, неврастеником, но не безумцем. О «тщедушном студентике с безуминкой адской в глазах», мечтавшем об арийской науке, он говорит с гадливостью. Берлинские арии для него ариями не были. Ариями были великие физики, поступающие в согласии со своей дхармой: Гейзенберг делал бомбу для Гитлера, я – для Трумена. Гейзенберг в стихотворении не назван, и может показаться, что он и есть тот самый тщедушный студентик. Сознание нашего героя ныряет, проходит какую-то огромную толщу и после простой палаческой реплики Джонни, обращенной к Гровсу: «Сэр, уже утро… Пора начинать. Мы готовы», – всплывает за много миль отсюда и одновременно чуть ли не в точке погружения: «Он прекрасный ученый, но он был способен, я думаю, / Сделать бомбу для Гитлера».

«Моцарт и Сальери» вспомнились не случайно. Перед нами тоже маленькая трагедия, как, впрочем, и большинство стихотворений Стратановского. Только здесь личины доведены до безликости, так невыносимо это напряжение обратного отсчета: «Сэр, уже утро…», «Сэр, мы готовы…», «Сэр, начинаем…». Так бездушно вторжение «Бхагавад-Гиты». Она звучит и в готовой взорваться черепной коробке, и в немой пустыне, и за пределами этого всего, прожигая книгу. Это не цитаты. Нет, конечно, и цитаты, и текст, и контекст, и интерпретация, и иллюстрация. Но в адском мире этого стихотворения «Бхагавад-гита» теряет аппарат речи. «Ящики гнева и трепета, войн, всесожжений и царств» – вот что взревело здесь, еще до «часа Ч». Да, к этой грубо-утилитарной, технической материализации безликой силы Стратановский присматривался давно: «Ящик священный – ковчег, / генератор безмерного гнева» («Библейские заметки», 1978). Вот он, задор физиков середины века: «Бегали с вестью счастливой / и заспорили вдруг ненароком, / Как в этом