Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

ящике малом / помещается Он, Всемогущий». А что в ящике-то? Что увидел Арджуна, попросив колесничего предстать в своем истинном облике (видно, риторика не слишком убедила)?

Обратный отсчет кончился. Джонни произносит слова, очаровательные и успокаивающие в своей человеческой простоте: «Сэр, начинаем…»

Свою-то музычку Джонни давно вырубил, теперь вместо нее включается музыка нечеловеческая. Вот-вот от нее расколется небо, лопнут барабанные перепонки. И вдруг – полная немота, не беззвучие, именно немота. Мы видим что-то очень громкое, но не слышим. Это мы оглохли или с бомбой что-то не так?

Если тысячи солнц свет ужасныйВ небесах запылает разом –это будет всего лишь подобьесветозарного лика Махатмы.

Именно эти слова пришли в голову нашему герою во время взрыва. В пятидесятые годы он упомянул об этом в интервью, что и стало основой стихотворения Стратановского. Наш герой процитировал их в подлиннике – и тут же привел собственный перевод, восходящий к переложению «Махабхараты» его учителем санскрита Артуром Райдером. Русскому читателю в этом переложении бросается в глаза слово «radiance», что можно перевести как «лучение». А еще бросается в глаза другое – уже родное, не заемное:

Светил возженных миллионыВ неизмеримости текут,Твои они творят законы,Лучи животворящи льют.Но огненны сии лампады,Иль рдяных кристалей громады,Иль волн златых кипящий сонм,Или горящие эфиры,Иль вкупе все светящи миры –Перед тобой – как нощь пред днем.

Или:

В сто сорок солнц закат пылал,В июль катилось лето…

И еще:

Я не Битва народов, я новое,От меня будет свету светло.

Да, каждое стихотворение Стратановского – маленькая трагедия, но еще и маленькая ода: «Я Божий сор, но, словно Навин, / движенье солнц остановлю». А за несколько строк до этого: «Я червь, я раб, я бог штыков». И это уже точно про нашего романтика. Для Гровса и Джонни он бог штыков, для Трумена и сенатора Маккарти он червь, потому что их дхарма – царская, а его – воинская. А для себя, у Стратановского, он и то, и другое, и третье. А главное, и тем он отличается от Суворова, – человек в страхе и трепете:

«Гровс, это ужас!» – «Это – победа, профессор».

Похоже, пробрало не только нашего героя, но и генерала Гровса. Этот «профессор» во время взрыва звучит снисходительно: шпак, очкарик. Получилось! – А значит, «профессор» больше не нужен. Но стоп. Это слово тянет за собой другие строки:

Эх профессор, лепила хренов,естества пытала.Что ж ты наделал, лепила?Что ты со мной-то сделал?Преобразил? Переделал?Нож чудодейный вонзил?А ведь я-то надеялсяОтсобачиться начисто –Стать человеком вполне…(«Шариков – Преображенскому»)

Кажется, так могла бы заговорить сама пустыня. Но наш герой-то слышит это в своей голове, вперемешку с обрывками мыслей и величественных цитат. «Теперь мы все сукины дети», – бро-сил он вскоре после взрыва. Стратановский этого не знал.

Наверное, стихами о пастях времени, величественными аккордами «Requiem’а» под пальцами отравленного Моцарта, слезами Сальери, а то и «Героической симфонией», мелькнувшей в «Психозе» Хичкока, все могло бы и кончиться. Но, черт, опять заговорил этот Гровс. Как надоел! Результатом явно доволен, уже не снисходительное «профессор», а «Сэр, я жму вашу руку». Представим себе, что Гамлету, персонажу, горячо любимому нашим героем, удалось не только Розенкранца с Гильденстерном отправить в командировку, не только жирную крысу за гобеленом прикончить-ликвидировать, но четко сформулировать все цели и достичь их: «Мастер мести обдуманной… / И руки победительный жест / Среди трупов в финале». И правда, есть что праздновать:

«…Мы победили сегодняСтрах врага образумит,ужас спасет мир воюющийТысячи наших парнейк своим семьям, избегнув побоищаСкоро вернутся…Это мы их сегодня спаслиРазбудив силы атома».

Наши победили. Наши – это президент, генералы, наука, «всем миром навалились». После Тринити, после Хиросимы никаких ревущих пастей не будет. Вместо большого апокалипсиса миру предложен локальный, гигиенический. Другой нью-йоркский еврей, тоже побывавший на этой войне, тоже неврастеник, романтик, оригинал, ценитель восточной мудрости, сказал устами своего героя: «В общем, я рад, что изобрели атомную бомбу. Если когда-нибудь начнется война, я усядусь прямо на эту бомбу. Добровольно усядусь, честное благородное слово». Иногда и правда хочется. Не лучше ли сгореть, распасться, чем остаться с выжившими, получившими от смерти профит. С заплаканным платочком в руке. Не ба-бах, а хлюп. «Not with a bang, but with a whimper». Слезы Авраама:

«Мальчик мой долгожданный, –отец лепетал со слезами, –Мальчик мой Исаакты спасен от Господних зубовЗа мое послушанье,за хожденье мое перед БогомИ отныне наш родвоссияет в пустотах веков»(«Исаак против Авраама»)

До слез, впрочем, у Авраама был «Богонож», который он точил для «прямой уголовщины». И нож этот в родстве с «ножом чудодейным» Преображенского, с луком Арджуны и род свой ведет от того, кто «входит ‹…› в мясо, как нож, жизнь похищает, как вор».

Но и нож – не конец. Последняя строка стихотворения – не курсивом. Единственные слова от автора. Стратановский утверждает, что сочинил их. А между тем это самые известные слова Кришны из тех, что пришли в голову нашего героя во время взрыва. Они, помимо Ганди и кришнаитов, обеспечили «Бхагавад-гите» популярность во второй половине XX века. «Я смерть, разрушитель миров» – это райдеровский перевод, не традиционный. Обычно переводят: «Я время». Стратановский забыл или догадался?

Но есть кое-что важнее перевода, интерпретации, смысла – интонация. После возвышенных и деловых, романтичных и циничных, человечных и бесчеловечных слов – будто кто-то сзади подошел и похлопал по плечу, по-приятельски, деликатно: «Смерть я, Арджуна».

Не пытайтесь повторить

«Троечник» Георгия Ефремова

ТроечникЯ ненавижу свой шесток,но есть и у меня исток:такая улица – Щипок –на свете сером.Замоскворецкий мальчуган –я все не еду в Мичиган.И не желаю никому служить примером.Я вроде не был слишком скупи, немоту сдувая с губ,мечтал послать разумный звукгрядущим эрам.Уж лучше об стену горох.И пусть я лох, и пусть я плох,но не желаю никому служить примером.Я на обломках грозных скалсвободе строил пьедестали даже чуть было не сталвице-премьером.Но я остался дураком –и в бескорыстии такомне пожелаю никому служить примером.Я был с красотками знакоми только цокал языком,не понимая: кто на ком,каким манером?Но этот жар, но этот пыл –он то ли не был, то ли был,и он не может нам служить благим примером.Любовь свела меня с ума,и домом стала мне тюрьма –но я не спутаю дерьмас дурным эклером.И мир несовершенный мойпропах любовью и тюрьмой.И все равно я не могу служить примером.Я просто не могу служить,но раз уж надо как-то жить,уж лучше песенку сложить,назло химерам.Сперва спою – потом пойму,и это будет по уму,и это будет никому,никак не будет никому служить примером.1998

Шесток – площадка перед устьем русской печи, на которой, по известной пословице, полагается сидеть сверчку, и пионер – всем ребятам пример – явления смежные. Неприятно, когда тебе, сверч-ку, указывают на твое место, но и когда ставят на трибуну и перед камерой – не менее противно, потому что глупо. Любое патетическое высказывание («Я борец за демократию», «Я поэт», «Любовь для меня – всё», «Я не эмигрировал, остался со своей скорбной родиной» и т. д.) делает тебя примерным первым учеником из