Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

и, как ни тянешься, все без толку: / нежелательный элемент». Троечнику, с которым не водятся ни гогочки, ни шпана, ни с теми ни с другими не слиться всю жизнь, и с девушками, и с друзьями, и с соратниками – то же: «У меня так со всеми издавна – / тащить в леса, в пивную, в кровать. / А ведь на каждом четко написано: / „Не влезай!“ и „Не кантовать!“ // У этого страсти, у этой – думы, / у прочих – дом, по-кой, монумент, / а меня развеют с высокой дюны: / я нежелательный элемент». Конечно, тут, как и в «Троечнике», есть и бравада и лукавство, и лирический герой не равен автору, у которого и женщины, и друзья, и соратники. Но забыть себя, «вкусить уничтоженья» – не получалось, и без этого в мире не растворишься, а как иногда хочется! Вот и остается поэту заделаться то ли в юродивого, то ли в меланхолического скомороха (в третьем куплете «Троечника» – бескорыстного дурака). «Все это привычка. Вы правы. / Ну что мне белесые травы / И чахнущие деревца? / Юродствую ради словца. // И я не поеду за вами. / Мы мучимся только словами / Из песен, из писем и книг. / Куда я уеду от них?» Вот тут и вспомнишь «свет серый» из первого куплета. Он не «белый», а «серый», конечно, ради рифмы. Но и не только. Невзрачность, неприглядность белесых трав и чахнущих деревьев превращается в образ мира, мира без пафоса. Это северный пасмурный день, на Якиманке или «на сизом холме над Вильной». И этот скромный мир рождает скромного, негромкого поэта, серого троечника.

Следующий куплет о политике. Только с поправкой, что конец 1980-х – начало 1990-х для Литвы, когда герой песенки «на обломках грозных скал / свободе строил пьедестал», – время не столько политики, сколько истории. С надеждой люди ворочали тектонические пласты, возможно, они (пласты) и сами ворочались, а люди наблюдали, но это неважно. Поэт, причастный культуре, мог еще острее ощутить и связь с народом. Да, и скалы и пьедестал – патетика. И лирический герой снижает ее: «…и даже чуть было не стал / вице-премьером». Реплика автора: «Вице-премьером я практически работал. В 1988–<19>89 годах, когда „Саюдис“ реально управлял Литвой, я был одним из 35 членов Совета его Сейма и отвечал за национальные дела и печать на русском языке. Это была должность очень близкая вице-премьерству». Здесь вспоминается еще одна краткая автобиография («Я входил вместо дикого зверя в клетку…»): «…обедал черт знает с кем во фраке». «Неброскому человеку», конечно в шутку, доводилось и полмира озирать с ледника, и трижды тонуть, и дважды быть распоротым, и многое другое. И этот Джеймс Бонд ни слова не сказал тут ни о любви, ни о стихах. Это бы выбивалось из общего тона. Но при ироническом повествовании финал – трагический, про рот, глину и благодарность. Он, как Эдип, влюблен в свою судьбу. Исполнитель песенки же не позволяет даже того минимума серьезности, который позволяет себе «неброский человек». В строке о вице-премьере, возможно, скрыта рифма еще одна, отсылка к другому стихотворению Георгия Ефремова: «и какая бы ни вершилась карьера / освоение гравийного карьера / преподавание страхование бокс / все равно из тебя не выходит босс / и ты не годишься ни для богемы ни для семьи (курсив мой. – Б. Р.)» – и здесь полностью совпадает с «неброским человеком». Оба – одиночки. Карьера не сложилась просто из естественной невозможности слиться с чем-то, будь то сейм или семья. Итог политики и искусства в своей жизни Георгий Ефремов подводит в строках, рифмующихся с «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной»: «Вот и жил, от любой обязательности отпрянув. / Ну и что же я создал? / Ничего. / Просто я помогал смягчению нравов». Да, это тоже монумент, и как не вспомнить: «Что чувства добрые я лирой пробуждал, / Что в мой жестокий век восславил я Свободу / И милость к падшим призывал». Вообще странно, что слово «свобода», такое важное для поэта, в песенке звучит всего один раз и именно в «политическом куплете». Ведь есть у него совсем иное:

Лиственные сетирвущий соловей,все слова на свете –о любви моей.Время и преданьямудрости земной,все мои рыданья –о тебе одной.Все великолепьепесен и морей,даже звезды в небе –о любви моей.Тучи небосвода,ветер проливной,вся моя свобода –о тебе одной.

«Троечник» – песня шуточная, а эта, «Все мои моленья», давшая название тому стихов, – лирическая. Тут бы и перейти к «любовному» куплету, от «свободе строил пьедестал» ко «всей моей свободе», но поэт предпослал ему куплет о красотках. Он рассказывал о том, как один его приятель все заманивал его в Эстонию, говоря, что тамошнее побережье гораздо лучше литовского. На что поэт отвечал, что, мол, девушки там по сравнению с Литвой никуда не годятся: «А женщины? Да я не променяю, / Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло, / Последней в Андалузии крестьянки / На первых тамошних красавиц – право». Приятелю пришлось согласиться. Но в мире красоток поэт чувствует себя растерянно (ну или только играет в это): «…и только цокал языком, / не понимая: кто на ком, / каким манером?» Очарование мира 1960-х в СССР тоже связано с «секс, драгс энд рок-н-роллом». Только вместо драгс – алкоголь и кино:

Рваная память о чистом листе:первые семена,черные зерна на белом холсте –раннее синема.Занавес. Движется первый звук:сборчатые шелка,начинающаяся не с буквшероховатость чулка.Выше – полоска живого тепла,благоуханный смрад.Пальцы судорога свела.Юность. Последний ряд.

У Георгия Ефремова почти всегда рядом с эротизмом – иллюзорность, забвение: «Но этот жар, но этот пыл – / он то ли не был, то ли был…» И в забвении – мучительные, никчемные, прекрасные островки памяти: «Я тебя не любил. Я без памяти от всего. / Вы уже ничего не узнаете и не поймете. / Это чудо бессмертное временем унесено. // Вот приеду на старое место и молча скажу: наш дом. / Это было, по-моему, в 1966-м. / Помню точно: чулки со швом / и тогда уже были не в моде». И опять поющий полушутливо предупреждает: «Так не надо. Что было со мной – только мое. Гордиться тут нечем. Держитесь-ка лучше подальше».

А потом про любовь: «Любовь свела меня с ума, / и домом стала мне тюрьма – / но я не спутаю дерьма / с дурным эклером». Любовное безумие комично: «Случилась очень горячая осень, / следом – сырая горестная зима, / которая незаметно стала весной. / Женщина, которую я любил, / все мне простила. / Снова настала осень, / я спятил / и остался один». Любовь соседствует с тюрьмой у Георгия Ефремова не только здесь. Вот герой просыпается после ночи любви: «Выбираясь из вязкой кровати, / я подумал: „Все ясно и мне: / дом мой – в поле, в десятой палате, / в переулке, в вагоне, в