Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

а миром зло правит».

Дурак он и есть дурак: «Сперва спою – потом пойму, / и это будет по уму…» Как можно меньше слов. Концепций и конструкций. Да побольше правды, а значит, и боли. И смеха. И – музыки прежде всего:

Ноченька, еще побудь немного,ты пока не уходи, постой!И не надо ничего иного,только тишины пустой,просто этой ветки со звездой.

«Хотя б на секунду…»

«Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску…» Виктора Кривулина

* * *Где сердцу есть место? где сердцу-моллюскуесть место, к чему прилепиться?Вот каменный парусник грузно кренится,восходит волна по гранитному спуску.Вот запах гниющего в гавани флота –и сердце прижалось ко дну пакетбота.В двустворчатой близости неба и моря,облитых живым перламутром,где остров жемчужный над ежеминутнымлиением света, сгоранием, горем?Где брезжит клочок неколеблемой тверди –хотя б на секунду забвение смерти?Март 1972

Если не считать палеонтологических изысканий Ломоносова, моллюсков в нашей поэзии открыл Державин, патриотически противопоставив «горшок горячих, добрых щей» изыскам европейской кухни: «Тогда-то устрицы го-гу, / Всех мушелей заморских грузы, / Лягушки, фрикасе, рагу, / Чем окормляют нас Французы, / И уж ничто не вкусно мне». «Го-гу» поэт объяснил так: «Охотники до устриц и дичи любят кушать их с запахом, что по-французски называется haut-goût, т<о> е<сть> высокого вкуса». Как тут не вспомнить случившийся через три четверти века знаменательный обед:

– Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?

– Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.

Оба едока симпатичны автору, но что-то все-таки с устрицами не то:

– А ты не очень любишь устрицы? – сказал Степан Аркадьич, выпивая свой бокал, – или ты озабочен? А?

Ему хотелось, чтобы Левин был весел. Но Левин не то что был не весел, он был стеснен. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в трактире ‹…›. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.

Прошли годы, и новая охотница до го-гу услышала в нем пусть и свежеприятное (как Степан Аркадьич), но не должное (как Левин): «Звенела музыка в саду / Таким невыразимым горем. / Свежо и остро пахли морем / На блюде устрицы во льду». За судьбой поедаемых заживо моллюсков прячутся неназванные напрямую, по завету Анненского, человеческие горе и боль.

Устриц Ахматовой Р. Д. Тименчик в своем разборе связывает с моллюском Анненского: «13 октября 1909 года Иннокентий Анненский читал в Обществе ревнителей художественного слова доклад о „поэтических формах современной чувствительности“. ‹…› В тот день Анненский заговорил о необходимости „стыдливости мысли“ и „мудром недоумении“, об умении „писать так, чтобы было видно, что вы не все сказали“, о новом ресурсе поэзии – „недоконченности, недоумелости, неудержимом наивном желании слиться с необъятным…“.

„Не торопитесь объяснять, давать ответы – думайте, думайте – бога ради, думайте. ‹…› Разговор с больным Тургеневым. Будьте этим моллюском в раковине, который видит сон и которому не стыдно, что он ничего не знает о лежащем на нем океане“.

Слова Анненского, адресованные молодым поэтам, стали его поэтическим завещанием. Мудрое недоговаривание стало программой и практикой ранней Ахматовой. ‹…›

Анненский имеет в виду устойчивую формулу, пронизывающую письма и разговоры Тургенева осенью 1882 года, во время его предсмертной болезни: „старый моллюск“, „я… превратился в не-что вроде устрицы, приросшей к скале“, „устрицей быть не дурно“».

Но и это не всё: «Для Анненского тургеневское „хорошо быть устрицей“ несомненно проецировалось на стихотворение старого П. А. Вяземского о венецианских ostriche di laguna:

К лагунам, как frutti di mare,Я крепко и сонно прирос. ‹…›Спросите улитку: чего быОна пожелала себе?Страстями любви или злобыГорит ли, томится ль в борьбе? ‹…›И если ваш розыск подметитВ ней признак и смысл бытия,И если улитка ответит, –Быть может, ответ дам и я.

Возможность припоминания об этих стихах Вяземского при выборе образа сонного, но мыслящего моллюска подтверждается тем, что эти стихи отозвались в «Дальних руках» Анненского, написанных неделю спустя после его доклада в Обществе ревнителей художественного слова:

И я только стеблем раздумийК пугающей сказке прирос.

Прибавить здесь можно лишь то, что в «Дальних руках» есть еще строки, напоминающие о моллюсках: «Я розовых, узких жемчужин / Губами узнал холодок». И рядом – удушье, смерть: «Как мускус мучительный мумий, / Как душный тайник тубероз…»

Кривулин вписывается в эту традицию: глав-ное в его стихах, за редкими исключениями, спрятано в раковину. Каменный парусник, гранитный спуск, лиение света, гниющие корабли, створки какие-то, жемчуг, перламутр, неколеблемая твердь, пакетбот… Стоило ли ради того, чтобы рассказать о страхе смерти, говорить столько слов? Похоже, этот вопрос волновал и самого автора:

Горю от стыда над страницей:ино-странница мысль развлекается в мире ином,иногда оживляя собой отрешенные лица.До бесчувствия – стыдно сказать – умудряюсь напитьсямертвой буквой ума…

Поэзия – дело постыдное, нельзя мысль, переживание, вещь – так вот и выбросить на страницу, на общее обозрение, заслоняешь ее мертвой буквой шифра, и от этого еще более стыдно («Я предал все, что мог, для магии словесной!»). Что такое мысль изреченная, мы все знаем. Но врать в стихах глупо, а молчать невозможно. Приходится хитрить и говорить целомудренными намеками. Этому Ахматова научилась у Анненского, Анненский частью выстрадал сам, частью узнал от Малларме. А Кривулин?

Да, миры Анненского были родными для него: если сердце-моллюск имеет родственников, то, конечно, в мирах Анненского, умирающего Тургенева, старого Вяземского.

Но сам признается Кривулин только о Малларме:

О как нас книжило со Степкой Малларме!На ледериновом – снежинки – переплетеНе таяли, как будто в переводеБ. Лившица, убитого в тюрьме,Уже таился подлинный, буквальныйИ запредельный холод.

Это из «Requiem’а» по погибшему сыну, самого откровенного, незашифрованного, неигрового во всей поэзии Кривулина, и если имя здесь названо (единственное во всем цикле), то это не может быть случайностью. Книга переводов Б. Лившица в ледериновом переплете – «От романтиков до сюрреалистов. Антология французской поэзии» (Л., 1934). Там всего одно стихотворение Малларме («Отходит кружево опять…»). Можно предположить, что Кривулин знал и еще некоторые, особенно знаменитые, критические высказывания мэтра. Например, такое: «Назвать предмет – значит уничтожить три четверти наслаждения, доставляемого чтением поэмы, так как это наслаждение составляется из постепенного угадывания. Возбудить мысль о предмете – вот чего должен добиваться поэт. Вот идеальное употребление тайны, составляющей символ: вызывать мало-помалу мысль о предмете, чтобы показать известное душевное настроение». Это не могло не тронуть Кривулина. Но то, что было для Малларме методой, стало для Кривулина щитом, возможностью спрятать за фасадом культуры, за батареей бутылок с «вином архаизмов» то, что стыдно и страшно выговорить. Рядом с этим стыдом и ужасом поэт не ходит романтическим гоголем или Гамлетом, а умаляется почти до точки: «Есть действие какого и во снах / Ни зритель не увидит ни актеры / Представить не способны… Я, который / Есть лишь подсказка, запоздалый знак…» (тоже из «Requiem’a»). В среде «второй культуры» «книжило» всех,