Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

счастья,сей карамели липучей, захватанной сласти:съезжие части – на кучах тряпья и галошсловно грибы после теплого… – только и дождь…Только и дождь здесь резиновый, с пеплом и гарью,только и радости, что удивления далью,только и даль забетонирована сплошь,только и дня, что кому-то навстречу идешь.Вот он идет по болоту, не выбирая тропы.Будто летит, и в руках нечто вроде трубы.Жаркотулупчат, оранжевоштанный, буйноголовый,взглядом горящим и словом – Савонарола.К морю нам, к морю – а море в другой стороне,там, на Галерной, – с Европою стать наравне.Качалка скрипит и трещит у ребенка трещотка…Кинем-ка жизнь, загадаем на решку-решетку!Апр<ель><19>70

Кто этот «он», что идет по болоту? Нет, у Льва Васильева «он» не курсивом и, уж конечно, не с заглавной. Но в этой топографии (море, море, Галерная, Европа, решка-решетка) он должен быть курсивом, как в «Медном всаднике». Шайка его – головы в плечи, лиц не видно, одни шляпы да ботфорты, а он стоит, вдаль глядит, и ветер ему нипочем (это у Бенуа). Поглядел и великанскими шагами двинул к верфи, а шайка, по-прежнему пригибаясь, – за ним (у Серова). Штаны у него, как на открытках 1960-х годов (и Серов и Бенуа), – экзотические, рыже-бурые, их и правда можно принять за оранжевые. И шевелюра – буйноголовая, жуткая. Бенуа деликатно лица не изобразил. У Серова – взгляд идола, восковой персоны. Вот он идет по болоту: не только идет, а будто и вылез из него, страшилище, из топи блат. А в руках нечто вроде трубы – то ли пожарный с брандспойтом, то ли ангел с Петропавловки, то ли Слава с Адмиралтейства, трубящая победу, пусть груди тулупом прикроет. Так все-таки стоит, шагает, летит или идет-бредет, не разбирая тропы? И бредет, похоже, с похмелья. По пустырю в районе, скажем, Металлистов и Блюхера. Лохматый, небритый, невыспавшийся, мутный. И одет черт знает во что, «надвигая óтчасти мужскую шляпу, прошлой осени трофей». «Я приду к вам с лампой керосиновой, в балахоне ткани прорезиненной, с капюшоном, на уши надвинутом, каблуком кирзовым тяжко бухая, грязный, унавоженный, под мухою». Может, совсем и не «он», а «я», невесть из-за какого угла вылезший лирический герой?

Лирический герой опохмеляется («леченье») на Охте, а выпивает среди ампира и барокко. На задворках империи («выпить на заднем дворе»). Пить культурно, то есть как человек, принадлежащий культуре. Архитектура сарайная, читай: дворцовая[8]. Но ведь это и дровяные сараи его послевоенного детства, «и подвальным кругом ада наобум пройти, ползком… мышь летучая – блокада за дровяником». Не забыта и дачная местность. Всё здоровее выпивать на Каменном острове: аллеи, простор, жирная блещет вода. И неважно, что не с кем. Ведь бывают встречи неожиданные: тут холодок за спиной, едкая дымка, – а невидимка уж не оттуда ли, с охтинских пустырей? Только обернешься – и никого, «кинулся прочь, в ночь»: синкопа – и блоковская нежить смылась: «…в полях однозвучно / Хохотал Невидимка – и разбрасывал пыль».

Любитель форм переменчивых возвращается домой, на Охту, в мир, устроенный по другой геометрии. Почему здесь сама прямизна улиц – всех этих Энергетиков, шоссе Революции, Ириновского, Шаумяна – обманчива? Да потому, что в их конце (если он вообще есть) не Адмиралтейство и не Нева, а невесть что. Почему дождь резиновый, почему даль забетонирована – понятно. Но вот эта весна-охранник с вышки?.. Может, ничего особенного – просто высоковольтная линия вдоль Блюхера?

Где вышки, там и колючка, то есть кустики ржавоколючие. Эх, как бы тут развернулся Бродский. Он, впрочем, на этих красных болотах и развернулся, пробежавшись «к центру» почти по тем же местам. Хоть Бродский и несется, обгоняет года и борзы́х, метафоры у него все на своем месте, на нормальном классическом фундаменте. И каши во рту нет, и в пространстве правобережья он ориентируется как с бомбардировщика. И правобережье у него чуть-чуть заграница, область свободы, новой, древней и стройной гармонии. Не то у Льва Васильева: прогулка не приносит облегчения, ни экзистенциального, ни эстетического. Во-первых, все вкривь и вкось, даже диксиленд хромает вместе с размером стихотворения (не труба, а нечто вроде трубы), во-вторых, вечно какой-то люфт, разброд и шатание. Ну не похожа весна на охранника. И кустики не похожи на «запретную зону». То есть похожи, но только в какой-то миг, краем похмельного глаза. То, что померещилось лирическому герою, нас задевает лишь по касательной. А у раннего Бродского – бьет в яблочко, не оставляет зазора между зрением стихотворца и читателя. Может быть, поэтому «Рождественский романс», «От окраины к центру» и «Не выходи из комнаты…» так всеми любимы. У Бродского – дыхание марафонца, он сам себя несет, а Васильева, с его единственным легким, носит ветер – как же его?.. Бродский вспомнил бы сразу, да и не вспомнил, а прямо выпелось бы у него: его ветер культурный, с традицией, тот, что потом будет дуть на синеньких ардисовских книжках. Бродский был заражен нормальным классицизмом, а Васильев – туберкулезом. У Васильева ветер «дует то в рожу, то в жопу», от него «каверны и спайки». «Подраненных до смерти ранит, казненных еще раз казнит». Бродский по Малой Охте летит, у него не сбиваются ни разу ни размер, ни синтаксис, ни мысль, ни слово; он, как снаряд, нацелен по щедрой оси арок Большеохтинского моста. Лев Васильев – бредет, спотыкается, через третью строку с амфибрахия спрыгивает на дактиль, благодаря гомеровским эпитетам слегка смахивающий на гекзаметр. У него не тысячи арок и окон, а еле-еле набирается мелочь: только и дождь, только и даль, только и дня. Лирический герой не в лучшей форме. Его и так-то качает, а тут еще ветер. Ветер, ветер, ты могуч, но как же, черт тебя, сосланный, неместный? Здесь, вдали от имперских орлов, среди брежневских коробок, как упомнишь. И все-таки вспомнил. Но лишь с ухмылкой, то ли матерясь, то ли братаясь: «…ветер ты, ветер, как же тебя? – Аквилон!»

При всех этих спотыканиях, бормотаниях, чертыханиях, самое загадочное – про караульное счастье и карамель. Кажется, просто каламбур. Слово тянет за собой другое. Но Лев Васильев был «поэт-демократ», как он вывел однажды на полях рукописи. Похоже, что речь идет о демографической и строительной политике второй половины 1960-х («…словно грибы после теплого…»). Лев Васильев и Белла Улановская, живя в отдельной однокомнатной квартире на проспекте Металлистов, должны были ощущать себя будущей нуклеарной семьей: небось и детский сад где-нибудь рядом, и фабрика-кухня. Такой теплой, вожделенной тюрьмы лирический герой не пожелает никому (еще одна ухмылка). Довольно скоро оба вернутся каждый к своей куче тряпья и галош в коммунальных прихожих. Не простовато ли? Съезжие части – может быть, и не клетки отдельных квартир, а ментовки, куда мог запросто попасть шатающийся по Охте нетрезвый и небритый человек, или допотопные