Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

имеет две скорости. Суетливую, лубочную: «Пестрота, разгул, волненье, / Ожиданье, нетерпенье…» и задушевную: «Нет, тайная дума быстрее летит». Песенный хорей сменяется балладным амфибрахием, и, повторяю, это придумал Глинка. В «Железной дороге» Некрасова и «Крейцеровой сонате» скорости наложены одна на другую: взволнованный, сбивчивый разговор и ничем не прерываемый, безличный грохот поезда. Две скорости есть и у Шешолина: расшатанный, нервный анапест «Казанского вокзала», совсем некрасовский дактиль «Товарного»: «Вижу, как быстро растешь ты, великий, / только с вопросом „куда?“ – не лады… / Я ли не знаю твоей земляники – / крупной, кровавой и горькой, как дым?! / Я ли забуду волнующий запах?.. / Бей, колесо, в две басовых струны! / Гей, балалайка в мозолистых лапах / странной и страшной родной страны!» – это одна скорость. А другая – мерный пятистопный белый ямб (Шекспир! Блоковские «Вольные мысли») «Перегона». Скорости эти неотрывны друг от друга и принадлежат всей поэзии Шешолина. Поэт очень хорошо их чувствовал:В моей душе, укатанной дорогой,Бежит неспешно старый тарантас,И сладко знать, что выглянет сейчасРодной костел за рощицей убогой.Но есть второй, степной, пахучий кореньУ северного деревца души:По бездорожью в солнечной глушиНесется всадник, дик и непокорен.(«Неправильный сонет»)

Интересно, что тарантасную, элегическую скорость поэт связывает с Западом, а всадническую, балладную – с Востоком. Это не выдумка, а наследство: мать была из Польши – Белоруссии, а отец – с Поволжья.

Но до Поволжья еще не доскакали. Пока – Поочье.

Надеемся, забытое Поочье,на чье-то удивительное детствопо ежевичной выжженной тропинкек пруду, где спят янтарные язи.

Поочье – то есть земли, прилегающие к Оке, – не обиходный термин. Это слово специалиста, географа. Шешолин был географом и в прямом профессиональном смысле (окончил естественный факультет Псковского пединститута), и в поэтическом, с его пристальным вглядыванием в пространства, через которые шли его жизнь и странствия: Латгалию, Псковский край, серединную Россию, Армению, Среднюю Азию.

Чье же детство, на которое возлагаются надежды? А. Б. прав: по топографии – Есенина. В дневниковых заметках: «1975: Любовь. Та же ностальгия, внутр. неудовлетворенность, подр. Есенину». Этого «подр.» не найти среди изданных стихов, лишь отголоски: «Он до конца понять не мог, / но все скулил, как будто плакал…/ Душа слепая, как щенок, / и брошенная, как собака!..»

«В воспоминаниях Александры Есениной, – пишет А. Б., – о детстве брата – „босоногого (!) мальчика“ – можно найти несколько знакомых по стихотворению деталей: 1) пруд на территории барской усадьбы – купца Кулакова, а после смерти Кулакова в 1911 – его дочери Лидии Кашиной (прототип Анны Снегиной); 2) заросли ежевики по дороге на Оку. Второе издание воспоминаний Александры Есениной „Родное и близкое“ (М.: Советская Россия, 1979) вышло незадолго перед этим (созданием „Перегона“. – Б. Р.)».

Впрочем, «удивительным» Шешолин мог назвать детство не только Есенина, но и свое, особенно помня о том, что природа Поочья и Латгалии так сходна:

Там – стол, там – шкаф – я не забыл…Сейчас бы я нас удивил!.. <курсив мой. – Б. Р.>Но мне не отодвинуть штору.А помнишь мальчика с душойпечальной, как глаза, большой, –и не вместиться ей в тетрадку?..Вон та тетрадка, – у окна, –стихов беспомощных полна,но что ему до нас…

Все это не разрешает вопрос, откуда взялись язи? И здесь самое яркое открытие А. Б.: «В этой связи можно было бы порассуждать об интуиции автора, которому, по словам другого поэта (Василия Тредиаковского), „важен токмо звон“. Имею в виду предположение лингвистов о родстве Язя с Ежом, по сходству с которым названа колючая ежевика» (см. у Фасмера: «ЯЗЬ м., род. п. – я́ – рыба „Idus melanotus, Leuciscus idus“ ‹…› Буга (KS 193) предполагает родство с ёж; см. Френкель, Lit. Wb. 118»). Рифмующийся с шешолинским интуитивный ход проследил Борис Равдин у Игоря Шкляревского: «А в корзине моей / Синий холод лесной ежевики / И латунные блики язей…» К сему еще в пользу поименованной рыбы надо прибавить, что в «Детстве» Горького такая кличка была у товарища героя по «воровству дров и тёса в лесных складах на берегу Оки»: «…тупоносый Язь, сын кладбищенского сторожа и могильщика, мальчик лет восьми, молчаливый, как рыба, страдавший „черной немочью“…» – снова кладбищенская тема. И никак уж в разговоре о язях не миновать финала «Приключений Васи Куролесова» Юрия Коваля (1971), книги, думается, читанной Шешолиным: «…златолобая рыба с красными плавниками. Когда на березах лопаются почки, язь выходит на поверхность реки, хватает майских жуков, падающих в воду. Приятно окончить книжку хорошим словом – язь».

Язи тянут за собой и «резную колыбель», от которой уже недалеко до Рязани.

Как будто, никого из Подмосковьяя из родных не знаю, но родноея проезжал. Ты все еще похожа,лубочная, резная колыбель.

«Родные», «родное» – этого еще не было. И, думается, это не из названия книги Александры Есениной. Да, мы всё еще на железной дороге: «Всё хорошо под сиянием лунным, / Всюду родимую Русь узнаю…» – сладко и зловеще звучит у Некрасова. У Шешолина и свет солнечный сквозь ольховые ветки, и родина нестрашная, что-то сохранившая: «ты все еще похожа…» – не сказано на что: на мою западную колыбель (пространство), на древнюю, неизуродованную, теплую, лубочную колыбель-Русь (время). У Шешолина, «легкого на подъем» (А. Б.), удивляет способность сделать своим, домашним почти любой край в любую эпоху: и Вавилон, и Карфаген, и Индию, и Персию, и Южную Америку. Но укорениться мечтой по-настоящему может он лишь вдали от того, что принято считать магистральным, столичным. Где бы ни нашлась «окраина глухая бытия», провинция, везде найдет место себе поэт. В этом есть что-то от лермонтовской «Родины»: я люблю не то, не то, не то, не то (так и хочется вставить из поэта с совсем другим отношением к государственности: не то, что мните вы… не слепок)… Но я люблю… то, что не может за себя замолвить слово: разливы, колыханье, но главное – молчанье. И самое близкое Шешолину – то, что увидено и услышано «проселочным путем». Лермонтову бабушка не разрешала ездить поездом, может быть, поэтому он отчизну и полюбил с телеги. И телега эта катится в такт с шешолинским тарантасом. Да, летя по этим «колыбельным» местам, поезд не страшен, не смертоносен. Пространство и движение обволакиваются материнской лаской, как для Пастернака – камышинская ветка овеяна сестринским дыханием.

А за Рязанью новое переключение регистра: оказывается, край, по которому тащился поезд, совсем не колыбельно-лубочный, не босоногий:

А за шоссе, за дымом, за Рязанью,за проводами – станции редеют…

Тут поэт лукаво улыбается в бороду, преподнося «глупцам ‹…› яблоко с кислицей озорной / На ветке вызывающе двойной» («Неправильный сонет»). Вы думали уют? Нет, дым, шоссе, провода… Но не успеваем мы задуматься над этим, как уже новое:

редеют и леса, и вечерамиуже зовет глубокая полынь.

(Кажется, камышинская ветка мелькнула неслучайно: что-то есть родственное между глубокой полынью и сырой резедой – обе распахивают горизонт?)

Уже чумазей дети на перронах,уже