Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

фонарик мой, / Гори, гори, гори!“». «Nachtmusik» заключает его второй и последний прижизненный сборник стихов. Сколько тут можно всего прокомментировать: от «Mrs. Vanderbild» Пола Маккартни до прощелыг и ворожей из стихов самого Вензеля; от «слишком крепкого» чая у «Рыжего» (Эрля) до самого потаенного – чьего-то – неназванного – взгляда и лба.

Такая вот житейская, светлая бессонница рифмуется с «Бессонницей» Ивана Козлова. (Все эти параллели, полагаю, оправданны: Вензель – составитель пятитомной машинописной антологии русской поэзии, в которой, например, Светлов соседствует с Апухтиным.) Только у Козлова, на языке гармонической точности, для нас это почти обезличено:

И живы в памяти моейВеселье, слезы юных дней,Вся прелесть, ложь любовных снов,И тайных встреч, и нежных слов,И те красы, которых цветУбит грозой – и здесь уж нет!И сколько радостных сердецБлаженству видели конец!

Просто кино еще не было. А так, правда, похоже.

У последних строк «Nachtmusik» есть вариант, более поздний. В этом варианте ни трагедии, ни даже драмы: «выпью кофе и усну / под стокгольмскую волну». А здесь: «выпью кофе и усну. / Ближе к дню? Нет, ближе к дну». Все это – дворники, голоса, кофе, долгожданная действительность, конец бессонницы – оказывается не возвращением к жизни, а полным провалом. Рыбка сорвалась. Так что, получается, все это было зря? Может, эти «дню/дну» просто bon mot? Ведь резонеры не одни резоны говорят, иногда просто воздух сотрясают. Недаром же он отказался в поздней редакции от этой остроты. И все-таки «дно» было для него не пустым словом. Nachtmusik приходит к тому, кто зовет ее de profundis.

Если удастся пережить еще один день, радио зазвучит снова. Радио придумал тот, кто знал, что такое бессонница. Кто знал, что день после радионочи несет погибель.

«„Ах да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй, моя музыка! Ну!..“ Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. „Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу“».

«Там, за темным океаном»

«Песня о побережье» Олега Охапкина

ПЕСНЯ О ПОБЕРЕЖЬЕСюзанне МассиНочь размоет горизонты, небом оденет мир,Опустит завесу тайны, тьмою размоет явь,Приблизит земле просторы звёздные, пустит вплавьКостры побережья, искры вверх понесёт, в эфир –Туда, где метеоритов искры летают, гдеЗемля – голубая чаша, полная тишины,Видна далеко, откуда души глядят на нас,Ангелы где стремятся – каждый своим путём.Ночь приблизит мне дорогу – Млечный великий Путь,Освещённый чем-то сверху так, что и тень моя,Малая там в России, в ненастном сейчас краю,Ложится крылом огромным на твердь дороги теней.Потеку дорогой этой, трактом ночных коней,Всадников невесомых, кентавров, и тень моюПонесут молчанья силы, затем что во сне пою.Но куда дорогой горней выйду? Кругом леса…Ельник, чаща… где-то море моет песок, стучитЧем-то гулким, гладкой галькой, раковиной звучит.О, Земля! валторну слышу. Тявкает ночь, лиса.Заливаются собаки. Люди галдят вблизи.Под ногами камни, хворост… Берег!.. Vivat, Колумб.О, Атлантика! Затишье… Вот он – и Океан –Бухта плаванью ночному. Слышен такой объём,Что возможно мир представить мерным, вместить в пеан,Раскачать его размером Времени, окоёмШирить звучными стихами, с Господом быть вдвоём.Так лежу и свет сновижу звёздный, в душе гляжу.Фрамугу туман завесил. Стёкла стегает дождь.И куда там из России! Разве что на метле!..Пойду посмотрю на кухню, что там кипит в котле.О, Атлантика ночная! Молча босой бреду.Тень моя, хо-хо, босая, тень моя, хо-хо, босая,Тень моя, хо-хо, босая у янки на виду.Взбредёт ли кому из этих янки со мной шутить?Взбредёт ли кому такое – призрак на берегуПовстречать, и ни словечка босому, о, ни гугу?А ведь я не стал бы, право, и с Сатаной финтить.Рыбаки – народ надменный, молча смотреть привык.Я из этого народа. Молчанье – моя страна.Ельник тихий побережья… лапу ему пожатьПодойду… залив ли Финский, Вселенский ли Океан…Разве Творцу противно земли душой сближать?Так сижу и помышляю. Язык мой сегодня прост.Дождь окончен. Дело Бога. Я же не старец ФростРадоваться работе, хотя бы и слыл таков.Янки дрыхнут в самолёте. Сколько их… облаков![7][1970]

«Так сижу и помышляю». О чем? Легче сказать, о чем не помышляет. О границах языка и формы, о том, как и что можно писать после середины века (писано им в 1969-м: «Всюду мойра, двойная секира и мгла. / Тускло в сумерках бабкина светит игла, / И сестрёнка в платок пеленает батон, / Да за стенкою крыса катает бидон», – какие тут помышления?), о возможностях поэзии и веры, кстати, и о возможностях Бога, о доверии Ему. Вообще, невооруженному взгляду поэзия Охапкина может показаться на редкость благополучной. «Дело Бога», – распределяет он обязанности. То есть от сих до сих говорю я, а дальше – не мое дело (или слово). Нет ни пылающей бездны, ни духовных упражнений, ни экзегетики, ни апологетики, а главное – нет мистики (да, и для него тоже мистика есть признак неудачи!). Да, он воспаряет, но парение его – парение Клопштока, Ломоносова и Державина, а не святой Терезы, Нерваля и Венедикта Ерофеева. Нет визионерства: он в бытовом тоне рассказывал о своих беседах с ангелами – и это не воспринималось как симптом, хотя, скорее всего, им и было.

Но разве это не визионерство: «Туда, где метеоритов искры летают, где / Земля – голубая чаша, полная тишины…» Не больше, чем у Лермонтова с его голубым сиянием, в котором спит Земля. И то и другое столь же правдиво, сколь и просто. И тут и там – предчувствие музыки, ее возможность, как в кино: актер садится в машину, включает зажигание, радио, на лобовое стекло падает листик… Перед стартом Гагарин насвистывает, проверяя приборы: «По весне, в вышине / занимаются ранние звезды. / Я иду в тишине / на знакомый мой перекресток. / Старый дом за углом, / не могу на него наглядеться. / Помнит он о былом, / о далеком, курносом детстве» («Молча босой бреду. Тень моя, хо-хо, босая», – чем не утопленник Гек Финн на плоту с Марком Бернесом?), «где в облаках ее сын пролетает» (музыка Шостаковича, «откуда души глядят на нас, / Ангелы где стремятся – каждый своим путём»), «Летите, голуби, летите, / для вас нигде преграды нет. / Несите, голуби, несите / народам мира наш привет» (из фильма «Мы за мир»; «Разве Творцу противно земли душой сближать?» – чем не лозунг?). Олег Охапкин в юности пел в церковном хоре и в хоре Ленинградского радио, так что в его репертуар входила и светская, в том числе советская, и духовная музыка. Романс «Выхожу один я на дорогу…», свист Гагарина и его репортаж из космоса могли оказаться в одном ряду.

Вижу горизонт, горизонт Земли выплывает.Но звёзд на небе не видно. Земная поверхность,земную поверхность видно в