Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

этому моменту он три года безвылазно сидит дома, боясь телефонных звонков. Просто он всегда был таким. Совпадения его стихов с любой эпохой случайны. «Он не сделался поэтом, не умер, не сошел с ума» – это не про Вензеля. В сознании многих к нему не подходило ни одно из этих определений.

В сознании многих он перестал быть поэтом, сошел с ума и умер задолго до своей физической смерти. Но для себя он привык умирать каждую бессонную ночь. Как остроумно заметила Ирина Сурат, если сон – репетиция смерти, то бессонница – репетиция предсмертного суда. Этот суд совсем не высокопарен. У каждого он свой, но свидетели, в общем, одни и те же. Шлафрок, колпак, чубук, туфли.

Шлепанцы и запах перегарау постели каждого стоят.Что нам делать долгими ночами,что нам делать с бедной головой,делать что с руками и ногами,что поделать с собственной судьбой.

От двух бессонниц Пушкина пошли все бессонницы русских поэтов (и этим наблюдением мы также обязаны Ирине Сурат). Ямбическое «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день…» – похоже, писал человек не во всех смыслах смертный) начинается с прогулки (ср.: «Когда за городом, задумчив, я брожу…»), а завершается отвращением к пройденному пути. И героическим отказом эту прогулку аннулировать. Отказ от забвения преодолевает смерть и хаос. Но дело не только в отказе – поступке нравственном. Мрак с самого начала обречен рассеяться – ритмом, дыханием. Долгим дыханием.

Смерть и хаос – вещи космические, мы это знаем и без Тютчева, и без Рильке. Другое дело – «жизни мышья беготня». В хаосе и смерти для Пушкина есть смысл, хоть и малоутешительный. А в «беготне» приходится его искать. Как и в кружении «будто листья в ноябре». Как и в действиях «непроворного инвалида». В этих хореях Пушкин слышал гнетуще-безличное. А мы слышим еще какую-то механику. Будто в такой бессоннице человек даже дышит не сам, а через аппарат. Разит уж прямо романтизмом: то ли «Городок в табакерке», то ли «Песочный человек». Конечно, для нас, не для Пушкина: «Не для него, для нас течет / Забвений страшная вода / Осенней ночью, под дождем / Из жалкой жизни мы уйдем / Неведомо куда» (Стратановский). Уж не марионетка ли я, неважно чья, судьбы, Бога, страха, запоя, старости? И что все-таки делать с частями тела, будто одеревенелыми?

Эти две бессонницы укоренились в русской поэзии.

«Воспоминание» ведет к вигилиям – они гораздо старше этого воспоминания и даже старше бессонницы. Как «Урания старше Клио». Это бодрствование Дон Кихота на постоялом дворе перед посвящением в рыцари. Лир в степи. Святой Иероним в пещере. Всякий сторож с колотушкой или берданкой. «Брат, столько лет сопутствовавший мне». Небезызвестные «тугие паруса». Даже и кокетливое ахматовское: «Отчего мне так легко с тобой?» Да, и «Колыбельная Трескового мыса». И «Лоция ночи» Елены Шварц. И немыслимое трансатлантическое странствие ночной души в «Песне побережья» Охапкина.

«Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы», со всем своим мужеством и исследовательским пафосом ведут всё же к кошмару, удушью и всякого рода обывательским страхам. Ведь пресловутые монологи – на этот раз Гамлета и Макбета, который известно, что зарезал, – если и не были, то в XIX веке превратились в бормотание страдающего расстройством сна («он мягко стлал – да жестко спать»). И тут первый Тютчев, с его истерикой: Час! Глас! Оплакивает нас! Повесть! Совесть! Анненский тоже любил эту рифму: «совесть-повесть». Анненский – абсолютный чемпион на дорожке кошмара и удушья. Да, сон – репетиция смерти, но непонятно, что страшнее – умереть/уснуть или не спать, считая подушки: одна или две, одна или две. Задел этот хорей по касательной и фиолетовые руки на эмалевой стене, а рикошетом отскочило в ночную Канонерку, в тот конец ее, где складывали промерзшие трупы: «Бледный круг ночной эмали, / Проржавевший от бессонниц / И простудного томленья / Перламутровой луны ‹…›. А за стенкой кто-то пьяный, /В зимней шапке и калошах / Тыкал в клавиши роялю / И смеялся». Делаем два шага назад, через две мировые войны – снова к Зенкевичу. У него попроще, но и афористичнее, чистый Гейне: «И сон – как смерть, и точно гроб – постель, / И простыня холодная – как саван, / И тело – точно труп. Не на погосте ль, / Как в склепе, в комнате я замурован?» Какая уж там Урания, скорее облезлая позолота Ор на каминных часах. Эти самые Оры победили Уранию, украв у страдальцев все пространство «земного шара». Тут, на Зенкевиче, все и кончилось (если не считать рикошета).

В двадцатые годы, даже и раньше, вторая, кошмарная линия заглохла. То ли оптовая смерть и адская усталость излечили гамлетизм, то ли «четыре серых», уйдя в океан и в ночь, действительно сделали мир «заманчивей и шире». То ли часы с боем уступили место радиоприемнику. Смерть стала доступнее и проще. Время, со всеми его жуткими атрибутами, косой и песочными часами, оказалось потеснено пространством. Переживанием этого, собственно, и спасался Мандельштам в Воронеже: «Наушники, наушнички мои!» Молчи, металла голос погребальный. Вступает новый голос – голос страны и мира, голос сводок и новостей, учреждений и фабрик. Маяковский, сердито ворча на муть и белиберду, что заполнили советский эфир, неожиданно выдает:

Наконециз терпениявывели и меня.Трубкудушý,за горло взявши,а на меняпосыпались имена:Зины,Егора,Миши,Лели,Яши!

Понятен каламбур? Из-за помех часто приходилось повторять по буквам. З-Е-М-Л-Я. Да, ни много ни мало вся земля, весь земной шар. А Вознесенского почти через сорок лет от бреда и ахинеи антимиров спасает зеленый глаз кота-приемника. Переход от ходиков к радио (в данном случае – к ночной программе Виллиса Кановера) в 1961-м зафиксировал Бродский:

Металлический зов в полночьслетает с Петропавловского собора,из распахнутых окон в переулкахмелодически звякают деревянные часы комнат,в радиоприемниках звучат гимны.Все стихает… ‹…›Играй, играй, Диззи Гиллеспи,Джерри Маллиган и Ширинг, Ширинг,в белых платьях, все вы там в белых платьяхи в белых рубахах…

«Nachtmusik» Вензеля сознательно ни за кем не следует. Но стихийно воспроизводит хориямбическую раздвоенность русской бессонницы. Она начинается сниженными, ироничными, но всё же сетованиями «второй линии». Высокое тютчевское «мы» звучит с оттенком общечеловеческого экзистенциального отчаяния.

И тут вдруг ямб. Веселый, прогулочный, маршаковский – почти голос конферансье. «Вот вам старик Армстронг». «Вот черная старуха Фицджеральд». «А вот наш местный, наш Утесов Леонид». «Вот вам» – кому? Вензель три года, повторяю, в ситуации «автоареста». Так он называл добровольный отказ от всех человеческих связей. «С осени 1994 по весну 1997 года, испортив себе интенсивным пьянством и еще одним обстоятельством нервы до такой степени, что боялся ходить по улице, я пробыл дома, ни разу не выйдя из квартиры далее дверей лифта. Боялся я в этот период и телефонных звонков, хотя часто вспоминал стихотворение Пушкина про бедного Ваню, который проявил столь позорную трусость, проходя ночью через кладбище» («Жизнь Хокусая»). «Вот вам» (почти