Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

бы сейчас послужить маяком; оно говорило бы о твердой земле. Но за неимением света Фабьен мечтает хотя бы о голосе, об одиноком голосе из того мира, который, кажется, перестал существовать. Пилот поднимает кулак и машет им в красноватом свете кабины: он хочет передать этим жестом тому, другому, сидящему сзади, весь трагизм их положения» («Ночной полет»).

Нежные слова о мире и его обитателях, высокие и страшные слова об одиночестве, короче, весь этот трагизм он не может не прервать маханием кулака и намерением разбить морду, когда приземлимся. Точнее, если приземлимся.

Зачем тут психоделия – двухголовый святой (ст. 14–16)? Или это икона Иоанна Предтечи (там обе головы действительно с нимбами, но было ли тогда до этого дела Бродскому?). А потом – «смертная память», «внехрамовый хор, из динамика крик». Сочетание церковного с техническим для Бродского той поры не редкость: «Колокол звякал в церкви: / электрик венчался там». Ирония? «Над одною шестой» (поверхности мировой суши – Россия/СССР – известный с 1870-х имперский миф). Двухголовый – двуглавый. Одна шестая, двухголовый – как про чучмека в папахе – снижение. Но снижение не без головокружения: и все-таки как же ее много, этой земли, и как тоскливо захватывает полет над ней. Не без экстаза, то ли от скачущего винограда-акробата, то ли от «Tin Tin Deo» в исполнении Диззи Гиллеспи. Сент-Экзюпери (первая после долгого перерыва книга его на русском вышла лишь в 1957 году) в каком-то смысле был не менее «трофейным», чем «Мария Шотландская», «Лили Марлен», консервные банки и «самый роскошный в мире бархатный бас-баритон» Уиллиса Коновера.

Авиацию в русской поэзии открыл Тютчев («Сон на море»): «…По высям творенья, как Бог, я шагал / И мир подо мною недвижный сиял». Отчего бы «две беспредельности» не понять как мир под крылом и грохот пропеллеров?

Далее вступает Лермонтов. «Воздушный корабль» (у Цейдлица – «Geister-schiff» – «корабль духов», «призрачный корабль») движется «По синим волнам океана, / лишь звезды взойдут в небесах». А какого океана – водного или воздушного? «На воздушном океане, / Без руля и без ветрил». Что там показывает альтиметр? Поистине лермонтовской нежностью звучит местами «Ночной полет» Сент-Экзюпери: «К жалобе самолета примешивается хруст гроз; за глухой оболочкой пустой породы теряется золотая жила музыкальной радиоволны. И какая скорбь звучит в минорной песне самолета, который, как слепая стрела, устремляется навстречу опасностям ночи!»

Кораблю не хватает кормчего, и только раз в год кормчий – в знаменитой треугольной шляпе и сером походном сюртуке – встает из могилы и садится к рулю. Похоже, здесь летательный аппарат – метафора человечества, лишенного кормчего. Почти о том же размышляет, проверяя приборы, герой «Военного летчика»: «Он думает о судьбах современного мира, о механизме порядка, которому не хватает Часовщика, о людях, которым нужен Пастух в оглушающей и ослепляющей трагедии войны…» (Рид Грачев. «Присутствие духа»).

Далее в истории нашей литературы, кажется, провал – до первого взлета аэроплана «в пустыню неизвестных сфер». Аэроплан наследовал проклятие у героя Лермонтова и Врубеля (через «Прижмись ко мне крепче и ближе…» и другие ночные полеты). Всем запомнился пророческий «Авиатор»: «Ночной летун, во мгле ненастной / Земле несущий динамит». Динамит оказался страшнее демонизма:

Но всё – притворство, всё – обман:Взгляни наверх… В клочке лазури,Мелькающем через туман,Увидишь ты предвестье бури –Кружащийся аэроплан.(«Антверпен»)

И, кроме Блока, незабываемое: «Стрекот аэропланов! Беги автомобилей! / Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!»

Везде аэроплан – невероятное, чужое, то зловещее, то экзотическое, объект ужаса, скепсиса или вакхического восторга.

И вот не за горами уже «…стремим мы полет наших птиц» («Смотри: недрогнувший пилот / К слепому солнцу над трибуной / Стремит свой винтовой полет…»), да и «Мне сверху видно все, ты так и знай!» («А здесь, в колеблющемся зное, / В курящейся над лугом мгле, / Ангары, люди, все земное – / Как бы придавлено к земле…»).

Первооткрывателем Сент-Экзюпери в русской поэзии был Пастернак. Его «Ночь» звучит фантазией на тему «Ночного полета», а финал, где поэт хочет, чтоб к штурвалу приравняли перо, похож на финал «Военного летчика». Но единственное из русской поэзии XX века, что имеет прямое отношение к авиации Бродского, – это «Воздушное путешествие» Заболоцкого (1947; Бродский любил именно позднего Заболоцкого): «В крылатом домике, высоко над землей, / Двумя ревущими моторами влекомый, / Я пролетал вчера дорогой незнакомой, / И облака, скользя, толпились подо мной. ‹…› // Я к музыке винтов прислушивался, я / Согласный хор винтов распределял на части, / Я изучал их песнь, я понимал их страсти, / Я сам изнемогал от счастья бытия».

Да, «Дуглас» не назовешь «крылатым домиком». Но все же это взгляд изнутри, взгляд пассажира, полет для него не подвиг, а жизнь, пассажиру только волю дай – он и десятиминутный перегон в метро сделает своим, обживет. И хотя путь героя Заболоцкого гармоничен и прям, а скитание в стальном брюхе хаотично, но все же и здесь, и там, и у Сент-Экзюпери самолет – место жизни, раздумий, всматривания и вслушивания. У Заболоцкого еще и цитата из Свифта, ведь «крылатый домик высоко над землей» – это и домик, сооруженный великанами для Гулливера, с кольцом в крышке, за которое хватается орел, тем самым спасая героя, унося «высоко», только не «над землей», а над водой.

«Смерть – это только равнины. / Жизнь – холмы, холмы». Да, холмы – это еще и полет. Распластанные дни – равнины – смерть (ст. 17–20). Но ведь герой и умер и воскрес не в самолете, а из одних и тех же простыней. Важно не что, а что после чего, как формулировал сам Бродский. Думал ли он в 1962 году о «Путем зерна» Ходасевича? Не уверен. Но другие слова из «Земли людей» точно ложатся на музыку Бродского: «Единственная победа, которая не вызывает у меня сомнений, это победа, заложенная в силе зерна. Зерно, брошенное в чернозем, уже одержало победу. Но должно пройти время, чтобы наступил час его торжества в созревшей пшенице».

И все же о любви – ст. 21–24.

Побег от удачи или неудачи? От счастья или от горя? Есть ли что-то выше любви, счастья и жизни – вопрос для шестидесятых, да и не только, непраздный. «„Эти люди, которым, вероятно, суждено сегодня погибнуть, могли бы жить, жить счастливо“, – думал Ривьер. ‹…›„Любить, только любить – какой тупик!“ ‹…› „Задача в том, чтобы дать им бессмертие…“» («Ночной полет»).

Что важнее для человека 1960-х – любовь или что-то другое? Слова «Любить, только любить – какой тупик!» вполне могли звучать и в сознании Бродского: «…дорогая страна, / постоянный предмет воспеванья, / не любовь ли она? / Нет, она не имеет названья». Ее зовут по-другому, и одно из имен «вечная жизнь». У раннего Бродского именно эта «вечная жизнь» вселенной, города, поэзии соседствует, быть может, с ривьеровским «бессмертием»: «И вообще в этом стихотворении („От окраины к центру“. – Б. Р.) главное –