Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

возможно, больше, чем смерть. Или нет? И тогда плод – это молодое, наливное, золотое: «Плод румяный уронила, / Закатилися глаза, / И она под образа / Головой на лавку пала / И тиха, недвижна стала». И можно ли проблему времени отделить от проблемы смерти? Если эти проблемы вообще существуют. Гуляя с Бродским по Летнему саду, они смерти не замечали. Их интересовало другое:Я ходила с ним в Летний сад.До сих пор еще там висятНаши выдохи и усмешки,А в углу за боскетом – глядь:Янус – двойней орла и решки –Нам являет нас впредь и вспять. ‹…›«Истукан недурен. Смотри,Где же „нынче“? У нас внутри».Рассмеялся. Сорвал ромашкуИ в ресницы ей дунул: «ВотОко данной минуты. Жжет,Как нечаянная рюмашка».

И последнее, о солнце в зените. Это редкость в нашей поэзии. Восходов и закатов полно, а полдней – маловато. Есть, конечно, Тютчев, но его «Полдень» – сон природы и богов. Весьма драматичный, но все-таки сон – в полдневный жар в долине Дагестана. В «Июле» на сон ни намека. Это скорее что-то вроде напряженного «Как пляшут пылинки в полдневных лучах! / Как искры живые в родимом огне!» (снова Тютчев). А вот у Бродского «Как тень людей – неуязвимо зло!» («Романс Дон Кихота» из «Шествия»). Это какая тень неуязвима? Да та, которая исчезает в полдень. И еще одна параллель, снова рискованная, как в случае с Тарковским: «Вновь играет радиола, снова солнце в зените, / да некому оплакать его жизнь, ‹…›. // ‹…› // Потому что на войне, хоть и правда стреляют, / не для Леньки сырая земля». Как тут не вспомнить из ее плача по «Рюркиной крови»: «Всех на удобренье? Вот в чем единство! / Всех на пожирание – стой, не падай! – / больше никогда, никогда не родится / дочкин папа». Рубеж 1950–1960-х и у нас, и на Западе вспоминается и представляется многим как просвет, единственный, возможно, беззаботный миг в страшном столетии. Но и этот миг – солнца, проходящего зенит, – зловещий:

Лови, лови, лови меня на слове,что в улице средь солнца и метели,что во сто крат лежащий в луже кровисчастливее лежащего в постели.

Снова из «Шествия» – не то канатоходец Матто, не то террорист Мачек…

Если спаять соседние строчки, «Июль» превращается в рифмованный (да еще и с внутренними рифмами!) элегический дистих.

Птицы лелеют птенцов, чтобы на унцию снегаКрови пунцовой тепло тысячекратно пришлось.Вьюга проверит юнцов, вьюга в июле бесследна,Лезвие, словно стекло, летом прозрачно насквозь.

В набегающих и откатывающихся волнах – тревога рифм. Сквозь стекло идиллии проглядывает трагедия, сквозь стекло элегии – героическое.

«Ковыляя во мгле»

«Ночной полет» Иосифа Бродского

НОЧНОЙ ПОЛЕТ[4]

1. В брюхе Дугласа ночью скитался меж туч

2. и на звезды глядел,

3. и в кармане моем заблудившийся ключ

4. все звенел не у дел,

5. и по сетке скакал надо мной виноград,

6. акробат от тоски;

7. был далек от меня мой родной Ленинград,

8. и все ближе – пески.

9. Бессеребряной сталью мерцало крыло,

10. приближаясь к луне,

11. и чучмека в папахе рвало, и текло

12. это под ноги мне.

13. Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи.

14. Над одною шестой

15. в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои

16. двухголовый святой.

17. Я бежал от судьбы, из-под низких небес,

18. от распластанных дней,

19. из квартир, где я умер и где я воскрес

20. из чужих простыней;

21. от сжимавших рассудок махровым венцом

22. откровений, от рук,

23. припадал я к которым и выпал лицом

24. из которых на Юг.

25. Счастье этой земли, что взаправду кругла,

26. что зрачок не берет

27. из угла, куда загнан, свободы угла,

28. но и наоборот:

29. что в кошачьем мешке у пространства хитро

30. прогрызаешь дыру,

31. чтобы слез европейских сушить серебро

32. на азийском ветру.

33. Что на свете – верней, на огромной вельми,

34. на одной из шести –

35. что мне (мне и) делать еще, как не хлопать дверьми

36. да ключами трясти!

37. Ибо (или) вправду честней, чем делить наш ничей

38. круглый мир на двоих,

39. променять (разменять) всю безрадостность дней и ночей

40. на безадресность их.

41. Дуй же в крылья мои не за совесть и страх,

42. но за совесть и стыд.

43. Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах

44. или Бог пощадит –

45. все едино, как сбившийся в строчку (точку) петит

46. смертной памяти для:

47. мегалополис туч гражданина ль почтит,

48. отщепенца ль – земля.

49. Но услышишь, когда не найдешь меня ты

50. днем при свете огня,

51. как в Быково на старте грохочут винты:

52. это – помнят меня

53. зеркала всех радаров, прожекторов, лик

54. мой хранящих внутри;

55. и – внехрамовый хор – из динамиков крик

56. грянет медью: Смотри!

57. Там летит человек! не грусти! улыбнись!

58. Он таращится вниз

59. и сжимает в руке виноградную кисть,

60. словно (точно) бог Дионис.

1962

«Ночные полеты – это для нас вопрос жизни и смерти. ‹…› Каждую ночь мы теряем полученный за день выигрыш во времени – теряем наше преимущество перед железной дорогой и пароходом», – Ривьер, директор авиалинии из «Ночного полета» Сент-Экзюпери.

У Бродского тоже вопрос жизни и смерти: «тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте»; «Ты видел: жизнь, она как остров твой. / И с Океаном этим ты встречался: / со всех сторон лишь тьма, лишь тьма и вой. / Ты Бога облетел и вспять помчался. / Но этот груз тебя не пустит ввысь»; «Все выше. В ионосферу. / В астрономически объективный ад / птиц, где отсутствует кислород, / где вместо проса – крупа далеких / звезд»; «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик»; «А по тем временам, начитавшись Сент-Экзюпери, я летчиков всех обожал (1960. – Б. Р.). И до сих пор обожаю (1992 (?). – Б. Р.). Вообще, летать – это такая моя сверхидея. Когда я приехал в Штаты, я в первые три или четыре месяца даже брал уроки пилотирования. И даже летал – садился и взлетал! Ну это неважно…» (Из «Диалогов с Иосифом Бродским» Соломона Волкова). Важно – неважно, похоже, это слишком личная тема для Бродского, он несколько раз так обрывал беседу с Волковым. Поэтому комментарий тут сухой: «Дуглас» – не американский самолет, а советский – Ли-2, выпущенный по лицензии «Дугласа». Очень надежный и простой, хорошо поработавший на войне, с двумя винтами («в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои / двухголовый святой»). На очень дальние расстояния не летал, поэтому идея, что он летит из Москвы (ведь ждут его, судя по всему, в Быково) или Ленинграда («мой родной Ленинград») прямым рейсом, не подходит. Скорее всего, с пересадкой: в «Инструкции опечаленным» того же 1962 года лирический герой «глотал позеленевшие закуски / в ночи в аэродромном ресторане. / Я пробуждался от авиагрома / и танцевал под гул радиовальса». «Чучмек в папахе» – тоже не московский типаж. Да и виноград стоило ли везти из Москвы на юг или восток страны? Между тем у комментаторов-биографов всего два возможных конечных места назначения: западный Казахстан (последняя геологическая экспедиция героя, август – сентябрь 1962) или Самарканд (1960, замысел измены Родине). Монтаж?

За плечами героя некая тягостная, но важная личная история («хлопать дверьми да ключами трясти», «от сжимавших рассудок махровым венцом / откровений, от рук, / припадал я к которым и выпал лицом / из которых на Юг»). Январь 1962-го – знакомство с Мариной Басмановой. Ну и