Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

дрожало, / Паркет трещал под каблуком, / Тряслися, дребезжали рамы…» Рокенролл Уфлянда смахивает на кадриль не только старомодную и провинциальную, как у Пушкина, но на славную морскую в «Алисе в Стране чудес». Есть и такая кадриль, столичная: «…Кругом и шум и теснота; / Бренчат кавалергарда шпоры; / Летают ножки милых дам…» Эти вот «бренчат» и «летают», в свою очередь, не могут не напомнить «И в окнах слышен крик веселый / и топот ног, и звон бутылок». Сама песенка-ода Хармса будто о том же постоянстве, что и песенка Уфлянда, только у Хармса в финале старится вселенная, а у Уфлянда – человек. Но топот, звон и рокенролл не кончаются, они уже достались сыну и внуку. Рокенролл – не совсем танец, это скорее пляска, а пляска – прыжки и хоровод – древнее балетного танца. Пляска, особенно в архаических культурах, к которым мы можем отнести и уфляндскую, – это и рождение, и детство, и женитьба, и старость человека и мира. И танец, и пляска могут стать образом жизни и камертоном поэзии. Бродский, по некоторым сведениям, сказал: «Стихи должны исправлять людские поступки». Аронзон, которому нравился танец-балет, вроде как ответил, что стихи «должны в грации стиха передавать грацию мира». А Бродский ему: «Ты атеист!» Уфлянда при этом споре, кажется, не было, но, возможно, он сказал бы нечто вроде: «Бытие настолько же смешной процесс, насколько и печальный. Но несколько чаще – смешной».

Такова же и его любимая музыка: «Когда я слышу „Сан-Луи“ блюз в исполнении Сачмо Армстронга, меня прошибают слезы. Мечтаю слышать этот блюз на своих похоронах». Чего-чего, а грации мира из трубы Армстронга не услышишь. Слезы. Восторг. Хохот. Свобода. Да, блюз (песня) – не рокенролл (пляска), но все же его законный отец. Мир Уфлянда, влюбленного в смешное и нелепое, можно назвать скорее трогательным, чем грациозным. Плясовые скачки́ рифмуются со скáчками, лошади не гарцуют, а несутся:

Вот лошадь бежит вороная.Чему она рада, чудачка?Чего веселится? – Не знаю.– Не знаешь? Сегодня же скачки!Ее обогнали, но лошадь не плачет.Она себе скачет, и скачет, и скачет.Встречного ветра глоток наберет –и снова и снова вперед и вперед.Вот лошадь промчалась гнедая.И пыль вслед за ней завертелась.И мне почему-то, не знаю,вдруг лошадью стать захотелось…

Это будто «Деточка, / все мы немножко лошади…» наоборот. Там человек «хорошим отношением» вдыхает в лошадь жизнь и радость, тут, наоборот, – лошадь, проносясь, дарует человеку свободу, счастье, которые и есть в конечном итоге жизнь. Уфлянд вообще, как никто, любит движение: «В ногах земля пружинит. / В глазах мелькает небо. / О бег во имя жизни! / О жизнь во имя бега!» (писано для пьесы Льва Лосева и Юрия Михайлова «Олимпиада!»). И это тоже про пляску-свободу длиною в жизнь. Об этом – и в детских его стихах, часто на мотив любимого им Эдварда Лира, как, например, в «Песне о славных танцорах»:

Встретились в мусорной ямеИ стали навеки друзьямиУтенок, котенок, черный ботинокИ десять копченых сардинок.Радуясь, что подружились,В лезгинке лихой закружилисьУтенок, котенок, черный ботинокИ десять копченых сардинок.Сутки подряд проплясали,Весь мусор кругом разбросалиУтенок, котенок, черный ботинокИ десять копченых сардинок.Дни и недели бежали,Но всё танцевать продолжалиУтенок, котенок, черный ботинокИ десять копченых сардинок.Десять плетеных корзинокБольших граммофонных пластинокСменили утенок, котенок, ботинокИ десять проворных сардинок.Тысячу полек и вальсовСплясали на кончиках пальцевОни без единой запинки,И глянцем сверкали их спинки.Черный ботинок в присядкеНосился по всей танцплощадке.А черная полночь скрывала от взоровПорой наших славных танцоров.Все городские зеваки,Толкаясь, толпились во мраке,Мечтая к утру в середину пробитьсяИ танцем сардин насладиться.И звали на сто вечеринок,Как граждан особо почетных,Утенка, котенка, черный ботинокИ десять сардинок копченых.Ведь нет веселее картиныЧем та, когда пляшут сардины,А с ними ботинок, утенок, котенокТанцуют с утра до потемок.Кто эту картину представит,В душе его что-то растает.Он станет любить сиротинок:Утят и котят и сардинок.И перед тем, как друзей навещать,Ботинки он будет свои начищать.И будет на танцах в них красоваться,Покаместпора не придетрасставаться.

Да, стихи для журнала «Костер», поэтому герои детские. Но и не только. Котенок и утенок – скорее всего, сломанные игрушки; сардинки – протухшие. Одинокий ботинок, как Золушкин башмачок, и печален своей никчемностью в обычном мире, и возвышен. Это песня «сиротинок», обездоленных и нелюбимых, обитателей дна. Как и муж с петлей ременной. Но они веселятся. И муж отложил орудие смерти, заслушавшись, ведь «Кто эту картину представит, / В душе его что-то растает»…

Может, танец начался в тот миг, когда проскакала лошадка, которая «встречного ветра глоток наберет – / и снова и снова вперед и вперед»? Или другая, к которой лирический герой обращается:

Ступай в поля, моя лошадка.Вези меня в далекий путь.Труси не валко и не шаткоКуда-нибудь, куда-нибудь.Доедем к ночи до ночлега.От счастья ты со мной заржешь.Но счастье это не телега.В него коня не запряжешь.Смелей труси, моя коняга,Да удила свои грызя,Не бойся, счастье не коряга,Споткнуться об него нельзя…

Обе эти лошадки дарят людям и миру свободу в движении, свободу мустанга и свободу Росинанта, свободу витязя на распутье и Тристрама Шенди:

«– Это резвая лошадка, уносящая нас прочь от действительности, – причуда, бабочка, картина, вздор ‹…› – словом, все, на что мы стараемся сесть верхом, чтобы ускакать от житейских забот и неурядиц. Он полезнейшее в мире животное – и я положительно не вижу, как люди могли бы без него обходиться».

Эту свободу возглашает не только побеждающая и высмеивающая собственную скорбь золотая труба Сачмо, но и рокенролл как таковой – «Оркестр клуба Одиноких сердец сержанта Пеппера». Эта музыка, как и морская кадриль, наводит, в свою очередь, на мысль о гробокопателях из «Гамлета», привратнике из «Макбета» и – снова – о шутах, особенно о меланхолическом шуте-философе Фесте из «Двенадцатой ночи». Его роль в комедии, во всяком случае финальная песенка, написана специально для Роберта Армина, комика, только что вступившего в труппу «Слуг лорда камергера». Армин был музыкантом и хорошо пел, не пропадать же его талантам! Поэтому шут вышел поющим, лирическим.

Да, шекспировские шуты и лошадки, оседланные Стерном, и морская кадриль, и Лир и Милн, и сержант Пеппер, и дендистский образ поэта («выходя из тюрьмы, махал шляпой»), и встроенный в стену холодильник рисуют образ чудака; и, как всякий чудак, он во многом англичанин. И наряду с блюзом из Сан-Луи в предках его рокенролла – английская рождественская пляска (как опять же не вспомнить «Двенадцатую ночь» – самую веселую – последнюю ночь рождественских праздников):

Пестрые клоуныи черный трубочистрады, что в Лондонесегодня снег лучист.Рыцари с дамамии сам король Артурстройными парамипропляшут танца тур.Опять наступает сочельник!Приди среди ночи, волшебник!..

«Песня о славных танцорах» из мусорной ямы, как и рождественское веселье, заканчивается грустно: «Покамест / пора не придет / расставаться». Любой пляске приходит конец. Сказано без смеха, но и без траура. Очень просто. Как и должна кончаться песенка. Но