Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

в стихотворении Друскина в перспективе только долгий и нудный карьерный рост. Но ведь финал этот можно понять и по-другому: «Но жертвы не хотят слепые небеса. / Вернее труд и постоянство!» Или так: Гек Финн все-таки попал пока не на бригантину, а на плот с Джимом, и, может быть, это и к лучшему! И над ними звезды, и «Старушка-речка» несет их в блаженную страну. Еще одно морское стихотворение, положенное, кстати, как и «Бригантина», на музыку:Скрипит поселок дачныйОбшивкой корабельной.На соснах, как на мачтах,Огни святого Эльма.И если хочешь к звездам,Нам будет по пути.Еще тебе не поздноНа палубу взойти.

Так, значит, не поздно все-таки? Потому что капитаном теперь не Смерть, а кто-то иной? Потому что здесь не «она», как у Багрицкого, не «мы», как у Когана/Смоленского, а «ты»?

Кроме «песни» Багрицкий ведь завещал поэтам и «ворона»: «Возникай содружество / Ворона с бойцом – / Укрепляйся, мужество, / Сталью и свинцом. / Чтоб земля суровая / Кровью истекла, / Чтобы юность новая / Из костей взошла». От этого ворона, нанятого у Эдгара По, песенное поколение изо всех сил старалось избавиться. В 1938 году, весьма удачном для недоброй и пессимистичной птицы, сочинил свою пародию, кстати тоже положенную на музыку, Николай Глазков: «Каркнул ворон: „Никогда!“ / И его разоблачили».

История, рассказанная Львом Друскиным, сложнее:

Испортился барометр старинный.Всегда одно твердит, ополоумев.Уперся стрелкой в бурю, да и только, –Так и стоит, проклятый, на своем.

Приходил мастер, «мудрил, бубнил, присвистывал, старался» и в итоге, разозлившись, отказался от чая и денег и посоветовал: «Да выкиньте его!»: прибор безнадежен. Барометр отнесли в кладовку.

Но в темноте, когда стихает городИ за окном спокойно и бесшумноСтоят огни – солдатики ночные,Закрыв глаза, я вижу, как в пыли,Под рваной шубой, рядом с лампой ржавой,Лежит он и предсказывает бурю.

Ну чем не ворон Эдгара По, пророчествующий в ночи? Чем не революционно-милитаристский ворон Багрицкого? Только теперь кто к этому отнесется серьезно, вынесли в чулан, и всё тут – судьба романтизма. Но он – и тут нет ничего смешного – и там, среди хлама, предсказывает бурю в темноте и тишине. А что, если он прав?

И я его упрашиваю тихо:«Зачем же так?.. Не надо… Успокойся…Нельзя же вечно: буря, буря, буря…Ну замолчи – поверим тишине».

Задушевно, деликатно, будто успокаивая ребенка, герой шепчет свихнувшемуся барометру слова утешения. Уверен ли он, что барометр не прав? Не совсем. Об этом говорят все эти многоточия и последний довод: «поверим тишине». Да, очень хочется верить, на этой вере построена вся жизнь «песенного» поколения. А можно ли верить? Если уже было, что после стольких пророчеств, ожиданий, предчувствий «мессершмиты, как вороны, / разорвали на рассвете тишину»? И неважно, в жизни ли одной страны, всего земного шара или в жизни отдельного человека. Это может случиться. В любой миг.

И этот «черный и курчавый» исполнитель неизменно поет одно и то же, как сломанный барометр: «По Рио-Негро! / По Рио-Негро! / Если только можно, по Рио-Негро!»

Он не требует, не пророчествует, а скорее, умоляет, «как сердцу пелось». Почему же так не хотел этого герой песни? За чужим, несбыточным, далеким танго и за горестными мечтаниями усталых рабов слышится одно: уведите меня отсюда, «если только можно». Герой песни понимает, что путь этот и прекрасен, и страшен, гибелен.

Да, «он был прав, а я не прав», и уж лишь бы отвязался: «Ах, можно, можно, замолчи – / Вот шорох волн, вот в рай ключи, / Билет, свисток, каюта». При мысли о ключах в рай и билете (вероятно, туда же, из слов Ивана Карамазова) возникает тот ужас, самый крайний, возможно, который висел над поэтом в начале 1980-х, а возможно, и раньше – не тюрьма, не пытка, не позор, не расстрел, а эмиграция. И она пришла. Так же как бригантина-смерть пришла за Павлом Коганом и Борисом Смоленским. «Черен и курчав» – анекдотическая цитата из доноса на Пушкина, писанного в станице Бердской: «Был у нас неизвестного звания человек с товарищами: роста среднего, лицом смугл, волосом черен и курчав, на пальцах заместо ногтей – когти, подбивал под пугачевщину и дарил золотом». Ее же вспомнили Розанов и Бунин для благожелательного обозначения евреев. И действительно, возможность еврейской эмиграции некоторым виделась в 1970–1980-е годы как «в рай ключи». И герой песни даже признает, что певец, тот, кто хочет по Рио-Негро, необязательно в эмиграцию, а вообще – отсюда, к иным мирам, – прав. Но сердце и разум сейчас не хотят принять эту правоту. И даже при мысли, что не он должен идти в изгнание, а певец, получивший долгожданные ключи, билеты, свисток (милицейский? капитана – из «Пироскафа» Баратынского?), все равно «грустно почему-то».

Может, не он, певец, а я уже плыву в то самое последнее плаванье Бодлера и сочинителей «Бригантины», только нежнее, тише, и от этого страшнее, – под «крылышком зари»? И так же нежно, по-детски, как и он сам, ему отвечают: «Что ты!» Это как голос, успокаивающий взбесившийся барометр. Нет, конечно, не ты плывешь за границу, в смерть, неважно. Так успокаивал наставник Маршак:

Старушка присела, сама не своя,И тихо сказала: «Ну, значит, не я!»

И ты этому веришь. Уф-ф. Но все равно «грустно отчего-то». Многое в жизни, вроде правильное и справедливое, оставляет странное послевкусие, и с этим ничего не поделаешь. Этому посвящена глава из «Спасенной книги» под названием «Это как-то нехорошо устроено»: «Самый великий норвежский писатель Кнут Гамсун стал квислинговцем. После войны огромная толпа сограждан пришла к его дому. Нет, расправы не было – просто каждый в знак презрения швырял через ограду его книгу. ‹…› Я представляю, как росла гора этих книг с бессмертными названиями на обложках, как Гамсун – гордость и кумир нации, – спрятавшись за штору, смотрел в окно (не мог же он – великий художник – не смотреть на такое!), а вот что он думал – не знаю. Да и не хочу знать. Время все спишет. Останутся лишь вечные книги. Но это как-то нехорошо устроено!»

Это недоуменное «нехорошо устроено» приводит на ум другую песню – Верлена:

Нет печали сильней,Как не знать почемуБез любви, без страстейСердца боль все сильней[1].

Да, и жизнь, и смерть, и ты, главное, ты сам, как трезво или, наоборот, зачарованно ни смотри – что-то в них «нехорошо устроено». Может, даже и хорошо, что нехорошо…

На скромном языке городского братства – «И грустно почему-то».

«Нечто мне более по вкусу»

«Рок-н-ролл» Владимира Уфлянда

Рок-н-роллТанцевать я начал с детстваТанец рокенролл.Стало в доме мало места.Выкинули стол.Годы шли, а я, танцуя,Продолжал расти.И пришлось из дома стульяТоже унести.Было в доме так уютно.Будет пустота.Рокенролл плясать не трудно.Просто красота.Если в танце между прочимНе ломают стен,Это настроенье оченьПоднимает всем.Танцевали мы с невестой,Пели: «О, май лав!»Снова стало в доме тесно.Выкинули шкаф.А потом, когда