Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

мы с неюСтали поддавать,Сделалось еще теснее.Вынесли кровать.Будет сын, придя из школы,С нами танцевать.Выбросить придется скороИ его кровать.Но подумаешь забота –Негде есть и спать.Но зато кругом свобода.Можно танцевать.Есть у нас знакомый старец.Внук к нему пришел.– Дед, давай станцуем танец,Спляшем рокенролл.Каждый месяц мы все вместеПодметаем пол.И танцуем всем семействомТанец рокенролл.Рокенролл, друзья, танцуемВсе мы неспроста.И его рекомендуемВсем, от трех до ста.1984

«Я об Уфлянде слышал давно. С пятьдесят восьмого года. И всё, что слышал, казалось невероятным… Уфлянд (вес 52 кг) избил нескольких милиционеров… Уфлянд разрушил капитальную стену и вмонтировал туда холодильник… дрессирует аквариумных рыбок… пошил собственными руками элегантный костюм… работает в географическом музее… экспонатом… выучился играть на клавесине… экспонирует свои рисунки в Эрмитаже (это было правдой. – Б. Р.)», – вспоминает Сергей Довлатов. Уфлянд с ранней молодости оброс мифами. Сколько в них от его личности, а сколько от эпохи?

Еще один мифологический герой пятидесятых, Роальд Мандельштам, стоя в трамвае на костылях (костный туберкулез), затеял драку из-за услышанного антисемитского комментария… Едва появлялись деньги, сразу же тратил их на грибовидные шляпы… Друзья узнали о его смерти, помчались в больницу, посетили морг, где им сказали, что такого покойника не поступало; на отделении выяснилось, что перепутали, его всего лишь переместили в коридор. Чувствовал себя отлично. Писал стихи о смерти «Серебряный корвет»… Помирая с голода, выкидывал пельмени в окно… Прогуливаясь по каналу Грибоедова, увидел в окне первого этажа повесившегося друга… Бил жену и воровал дрова (кажется, это тоже правда. – Б. Р.).

Мифология Уфлянда повеселее и побезопаснее. Но оба свода анекдотов – театральны и наивны; не делано наивны, а по-настоящему. Говоря о Гаврильчике, Уфлянд, кажется, утверждал и свое кредо: «Наивным должно быть всякое настоящее дело. Слишком серьезные, искушенные люди в искусстве унылы». Да, Уфлянд с его изысканным обэриутством наивен! Он весел без горечи и сарказма. Прост без глупости. И в жизни, и на фото, и почти всегда в стихах и прозе. «В детстве я понял, что люблю выдумывать. Точнее, делать из того, что вижу, нечто мне более по вкусу. Потом заметил, что эти изделия вымысла многим нравятся. Потом обнаружил, что могу рисовать и писать в рифму». Его лирика может показаться насквозь ироничной, а лирический герой – «простодушным балбесом, вполне довольным жизнью» (определение Довлатова). Но и сам Довлатов понимал, что это слишком просто. Свой очерк об Уфлянде он назвал «Рыжий» – то есть рыжий клоун. А клоун – это уже не сплошная ирония. Это ирония, расплавленная наивностью, иначе… ну, хотя бы публика не поймет. Лев Лосев поправляет его: «Чаплин не был рыжим, не носил рыжего парика. А талант Уфлянда именно чаплинский – его тексты интегрируют смешное, философичное и лирику». Но есть у Уфлянда пусть и редкие, но не совсем чаплинские стихи:

Один-единственный ребенокСожжен в неделю скарлатиной.Муж на чердак полез с петлей ременной,Когда, обмерив, гробик сколотили.Тогда жена, взглянуть боясьВ его глаза, измученные илом,– Прости, – призналась, – но была дочь не твоя.Ведь я тебя ни разу не любила.Сейчас тебя я тоже не люблю.Метель крушила кровлю злая.Муж, продолжая надевать петлю,Сказал ей:– Я все это знаю.

Он и так мог. Где лирическая ирония? Или наоборот, «простодушный балбес, вполне довольный жизнью»? Кто persona loquens? Спрятанная кинокамера, очумелый романист наподобие Флобера или Мориака или мрачный слагатель баллад наподобие Роберта Фроста? Кажется, в колебаниях между рыжим и черно-белым, между анекдотом и сатирой, сатирой и эпосом, эпосом и лирикой несжатой осталась полоска одна – сквозная драматургичность «текстов» Уфлянда. В этом стихотворении она представлена в виде трагедии. Писано оно в 1954 году, когда поэт незнаком был еще с абсурдизмом, вокруг которого он потом построил все, что было близко ему в литературе: начиная с Лира и Милна, кончая Михаилом Ереминым. А тогда, в 1954-м, не знаю, сознательно ли, поэт воспроизвел античную трагедию – с двумя актерами и простой декорацией, намалеванной на палатке для переодевания. В амфитеатре сидит драматург, взявший некий миф и заостривший его до парадокса. Он-то и есть лирический герой. И в более поздних стихах этот драматург, рассказчик, певец тоже не сводится к надеванию на себя маски балбеса: «Внешне бодр, / внутри я плачу. / Сплю тревожно. / Ем с трудом. // Значит, вновь пора на дачу. / Там – Россия. Там мой дом. // ‹…› // Вижу: в луже спит знакомый, / Значит, близко Дом Родной. // Он позадь других домишек, / но первее всех в цене. / Вид наколотых дровишек / согревает душу мне». А что, наколотые дровишки, знакомый в луже – это сатира? Нет. Это от чистого сердца. Увидено участником, а не наблюдателем.

Или из стихотворения, столь любимого Бродским: «Сто лет назад / в особняке помещичьем / при сальных оплывающих свечах / всю жизнь прожить чужим посмешищем / легко могли б вы, / но сейчас… // Сейчас не любят нравственных калек. / Веселых любят, / полных смелости. // Таких, как я – / веселый человек, / типичный представитель современности». Маска балбеса? Но разве тот, кто за ней прячется, сам не веселый? Не смелый? Советская тут – только одна маска: «типичный представитель». Ну и к ней же – борода – затасканная «современность». Они загораживают автора, но не вытесняют его. Тут скорее что-то наподобие «Их либе жизнь и обожаю хаос» Бродского (из его «Двух часах в резервуаре» и здесь маска непростая, многослойная: мы часто видим за ней и автора, и актера, и публику, и режиссера). Это не совсем клоун, скорее шекспировский шут, которому не особенно нужны зрители и слушатели: театр в театре; резонер, не очень серьезно относящийся к своим резонам; персонаж столь же простодушный, сколь и умный.

В жизни Уфлянд, наподобие шекспировских шутов, был на редкость самодостаточен: «Он любит одиночество без притворства. Я не помню другого человека, столь мало заинтересованного в окружающих», – пишет Довлатов; правда, немедленно после идет рассказ о радушии, гостеприимстве и живейшем общении в подпитии и даже на трезвую голову.

Автобиография героя в «Рок-н-ролле» выстроена на центробежной и центростремительной силах, возникающих вокруг танцующего: «Но зато кругом свобода» (курсив мой. – Б. Р.). По центробежным траекториям из квартиры вылетают предметы, располагающие к серьезным занятиям и тем самым стесняющие свободу: стол, стулья, шкаф, кровать (да, для такого настроения и она слишком серьезна). По центростремительной, чтобы присоединиться к пляске, влетают люди: невеста (затем жена), сын, старец и внук.

Лирический герой здесь – явно не трагик, как в балладе о петле. Корифей в Дионисиях. Рокенролл (здесь и далее в правописании Уфлянда) в русской поэзии начался не с той, что «летит, как пух от уст Эола», а с тех, что «на сцене скачут и шумят»; если же говорить о людских плясках, то, без сомнения, с кадрили. «…В огромной зале все