Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

того же года.) Как знать, но жутковатая участь птенцов вообще ее занимала: «Как вдохновенно, верны войне, / Победно смеются дети» (из неизданного). Для нее, столько стихов посвятившей своим детям и на вопрос, что для тебя самое важное (ожидаемый ответ, разумеется: «Стихи»), ответившей: «Конечно дети!» – тема принесения детей в жертву была не чужда (например, ее «Медея»). «Вьюга проверит юнцов», кажется, о том же, о мальчиках, растопивших своей кровью снега на подступах к Ленинграду («Но над этой длинной ямой / Я забыла нежный самый, / Самый выстраданный стих: / Там, на дне ее, темнели, / Словно в ладожской метели, / Лица братиков моих»).

Есть еще один кровавый контекст (подтекст?): 28 июня 1963 года от разрыва сердца совсем молодым умер ее муж Рюрик Шабалин.

Думала: союзник, июнь. Иуда!Что ты о единстве цедил медово?Умер мой единственный, умер, уда –виться бы вдóвой… ‹…›Ты не захлебнулся, а разве не вдовольВлаги клокотало в твоей кроне?Мало тебе было?! Не было добройРюркиной крови?!

В ужас детоубийства вторгается еще и июнь-Иуда. Нечто предательское есть и в самом лете: «Вьюга в июле бесследна, / Лезвие, словно стекло, / Летом прозрачно насквозь». Зима не предавала. Она умела убивать, но не лгать. Зимой Татьяна Галушко родилась и чувствовала на себе страшное зимнее покровительство: «Люта моя купель – январь, / Как я кипела в море белом! / Мне душу заменила ярь. / Теперь живу в разлуке с телом». Лето менее опасно – но обманчиво и коварно. «Прозрачное лезвие» тащит за собой шлейф намеков и подозрений – из чужих стихов. Может, не все они присутствовали в ее сознании. Но читателю отрешиться от них невозможно:

Люблю сей божий гнев! Люблю сие незримоВо всем разлитое, таинственное Зло –В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,И в радужных лучах, и в самом небе Рима. ‹…›Все тот же запах роз, и это все есть Смерть!..

(Курсив мой. – Б. Р.) Тютчев тут шпарит прямо как по Ницше. Аполлонический сон скрывает от смертных дионисийский ужас.

Как ведать, может быть, и есть в природе звуки,Благоухания, цветы и голоса –Предвестники для нас последнего часáИ усладители последней нашей муки.И ими-то Судеб посланник роковой,Когда сынов Земли из жизни вызывает,Как тканью легкою свой образ прикрывает…Да утаит от них приход ужасный свой!

Ведь и у Галушко лето – лишь покров гибели, хаоса. И именно поэтому июнь становится Иудой.

Прозрачная смерть есть и ближе: «Смерть – это стекла в бане, / в церкви, в домах – подряд! / Смерть – это все, что с нами – / ибо они – не узрят» («Холмы» Бродского). И не менее знаменитое из той же эпохи: «Быть тебе уж в стекле, в хрустале, быть в стекле!» (черный трехтомник Гофмана вышел в 1962-м). Еще одна параллель, очень заманчивая, но сомнительная: Галушко узнала стихи Тарковского позже. Но год написания – снова 1962-й. Хрестоматийное: «Ты была / Смелей и легче птичьего крыла, / ‹…› / Через ступень сбегала и вела / Сквозь влажную сирень в свои владенья / С той стороны зеркального стекла. // ‹…› // Когда судьба по следу шла за нами, / Как сумасшедший с бритвою в руке». Птица, стекло, бритва. Только, судя по сирени, время действия – июнь.

Пусть поверхность и обманчива, но пока что можно бравировать: «Разве нас вьюги убьют?» Героический энтузиазм или ребячество? Или это вопрос к себе, попытка не верить предчувствиям, ощущение нереальности происходящего?

А дальше единственные строки, покореженные цензурой:

Кто мне в расцвете, как цензор,Напоминает о них,Кто мне над ухом звенит!

В поэтическом сборнике 1971 года читаем: «Кто мне в расцвете / так трезво». И пальцем в небо. Цензор-то не тот, не советский! Не то получилась бы околесица. Осмелюсь предположить, что это все-таки цензор более знаменитый – Марк Порций Катон, так и прозванный – Цензорием, прообраз Савонаролы. Тот самый, что заглядывал в окна к римлянам – проверял, не слишком ли роскошно живут.

«Катон, не обнаруживая ни малейшей уступчивости, но открыто, с ораторской трибуны обличая погрязших в пороке, кричал, что городу потребно великое очищение, и настоятельно убеждал римлян, если они в здравом уме, выбрать врача не самого осторожного, но самого решительного, то есть его самого, а из патрициев – Валерия Флакка. Лишь при его помощи он надеялся не на шутку расправиться с изнеженностью и роскошью, отсекая этим гидрам головы и прижигая раны огнем» (Плутарх).

Можно себе представить, как Галушко относилась к такому герою!

Но еще более известен Катон своим пресловутым советом насчет Карфагена. И вот тут в самую точку. Вьюги, о которых кто-то напоминает, означают катастрофу. Не важно – личную, историческую или вселенскую. Июль пронизан этим ощущением катастрофы.

И жужжание:

В душном воздуха молчанье,Как предчувствие грозы,Жарче роз благоуханье,Звонче голос стрекозы…

«Жизни некий переизбыток» и в каждой строке «Июля». Штормовое предупреждение. Ханзен-Лёве подслушал его и у Толстого: «…Смерть приходит к героям, находящимся в самом расцвете жизненных сил: она подкрадывается на мягких лапах и таится в самых незначительных деталях, случайных намеках, которые, однако, все „сгущаются“ до тех пор, пока присутствие смерти не становится очевидным. В повести „Детство“ (1852) такой деталью становится едва заметная муха, на первый взгляд немотивированно появляющаяся на первых страницах, но распознаваемая ретроспективно как безошибочный знак смерти, – знак, выражающий, возможно, больше, чем все медицинские премудрости и истории болезни».

Жужжание в тишине намекает на скорую смерть и героям «Холмов»: «Кругом ни свистка, ни крика. / Только комар жужжал». А за что они погибли? Вопрос не праздный и в связи с «Июлем» Галушко. Смерть у Галушко и Бродского – это не абсурдная случайность, она осмысленна. Герои «Холмов» гибнут за то, что смотрели вверх: «Руками обняв колени, / смотрели они в облака». Взгляд вверх связан со смертью и в «Июльском интермеццо» – поэме о джазе, утратах и будильниках: «А ты смотри, ты все смотри наверх», «Проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит, / привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем, / среди черных ветвей облака с голосами, с любовью… / „Проплывают облака…“ – это дети поют обо всем». Бродский, поэт, по моему ощущению, зимний, для разговора о смерти выбрал именно июль.

Друг еще друг, а не БрутМесяц пока еще – Цезарь.

Цезарь – июль или август? Неважно. («На смену декабрям приходят январи».) Обманчивость и предательство лета. Но есть и иное. В 1963 году Татьяна Галушко потеряла и мужа, и возлюбленного. Почему в год смерти Рюрика прервались отношения с Олегом Тарутиным, мы не знаем. Может, не могла изменять памяти? Во всяком случае, одновременность этих потерь удивляет. Явление не самое обычное. Но, кажется, и оно отразилось в строках о Цезаре и Бруте.

Плод ни один не поникСолнце проходит зенит.

Плод здесь знак не грехопадения, но времени. «Еще в пути к земле то яблоко, / Которое я подберу». Время волновало ее,