Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

что? Если полет мог быть и в 1962-м и в 1960-м, то стоит ли рьяно искать владелицу «чужих простыней»?

Итак, полет восточного направления, то ли из Москвы, то ли из Ленинграда, то ли в Среднюю Азию, то ли в Казахстан. Но и наоборот (виноград? чучмек?). Какие-то сложные переживания в прошлом. Радость, что удрал, смутные надежды на возвращение. Лицензионный самолет. Виноград, Дионис. Что тут еще комментировать?

Между тем герой «скитался меж туч / и на звезды глядел» – не на пустом месте. Как говорится, отсылка, аллюзия: «И вдруг, как раз в одно из таких мгновений, грозовые тучи внезапно разорвались, и в их разрыве, прямо над его головой, засверкала, словно приманка в глубине таящих гибель силков, кучка звезд. Он понял, что это ловушка: видишь сквозь щель три звезды, поднимаешься к ним и потом уже не можешь спуститься – и грызи теперь свои звезды… Но пилот так изголодался по свету, что устремился вверх к звездам. ‹…› „Чересчур красиво“, – думает Фабьен» (Сент-Экзюпери. «Ночной полет»).

И неважно, что летчик-пассажир – «в брюхе», что ему под ноги льется блевотина, а у пилота Фабьена космические красоты и смертельная опасность (он таки и погибает). Важно, что всякий слышавший или читавший Бродского тогда, в начале 1960-х, не мог не соотнести анекдотичность одного «Ночного полета» с трагизмом другого. И в том и в другом ночном полете мысль, одетая в переживание – поворот винта (точнее, тысяча поворотов винта на тахометре), – переживание, облеченное мыслью. Мы привыкли говорить о Бродском как об американце, римлянине, венецианце, но здесь он гражданин другой страны. Обоих авиаторов объединяет нечто французское: острый, парадоксальный, жестокий интеллект и нежное, глубоко поэтическое чувство реальности.

Весьма близкое Бродскому находим в сделанном Ридом Грачевым пересказе «Военного летчика» (к 1962 году роман вышел с обрезанным концом): «Человек регулирует шаг винтов, проверят пулеметы и – думает. „Моя истина вся из осколков…“ Начинается таинственная работа сознания. Подобно самолету, летящему в облаках, мысль героя то погружается в туман, то проясняется» (эссе «Присутствие духа»).

А потом начинается болтанка – ст. 3–6. Как не вспомнить «как будто жизнь качнется вправо, / качнувшись влево»! Ночь, свобода, тоска, забытье у Бродского создают ритмическую раскачку (ср. дворовую балладу на музыку «Sixteen Tons» про «мальчиков», летящих бомбить Москву: «А я балдею и жму на газ, / а штурман в рубке ломает джаз»). Похоже, энергия свингующих в ночи винограда, кораблика, льдинки, ключа пульсирует где-то между двумя ночными полюсами: «…два всадника скачут: тоска и покой. ‹…› // Два всадника мчатся в полночную мглу, / один за другим, пригибаясь к седлу, / по рощам и рекам, по черным лесам, / туда, где удастся им взмыть к небесам». И закономерно тут вздымается погнутая труба:

Июльскою ночью в поселке темно.Летит мошкара в золотое окно.Горячий приемник звенит на полу,и смелый Гиллеспи подходит к столу.(«Под вечер он видит, застывши в дверях…»)

У Бродского свингует даже Бог:

Качался над сугробами забор,раскачивался в сумраке собор,внутри его подрагивал придел,раскачивался колокол, гудел,подрагивали стрелки на часах,раскачивался Бог на небесах.(«Зофья»)

Чередование в ночи коротких и длинных строк, внутренние рифмы – все это раскачивает «Ночной полет» Бродского, уподобляя его ритм и синкопированному бибопу, и грозящим синкопой реву пропеллера и стуку больного сердца.

Между покоем домашней лампы, тепла, счастья и тоской свободы, одиночества, бури свингуют мысль и поэзия «Ночного полета» и «Земли людей» (так роман называется в переводе Г. Велле, его, скорее всего и, читал молодой Бродский): «…во время очередного рейса через Южную Атлантику он коротко сообщил, что выключает правый задний мотор. И затем умолк. Казалось, в этом известии не было оснований для беспокойства, и, однако, после десяти минут молчания все радиостанции от Парижа до Буэнос-Айреса стали на тоскливую вахту. В обыденной жизни десять минут опоздания не играют роли, – но в почтовой авиации они приобретают огромное значение. Ведь в этом мертвом промежутке заключено неведомое событие. Незначительное или горестное, но уже совершившееся».

От этой авиационной тоски меньше шага до немоты и забвения: «Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи…» И совсем вплотную: «рожок междугороднего автобуса, / рыдающий в заоблачной тиши»; «…не волнуюсь. / Отъездом в дальние края, / отлетом в близкую отчизну / трехчасового забытья / предвижу медленную тризну / и повторяю: не забудь»; «Oтлетай, отплывай самолетом молчанья – в пространстве мгновенья, / кораблем забыванья – в широкое море забвенья».

Но мозг для Бродского – не только льдинка одиночества. Стоит вспомнить среднеазиатскую эскападу 1960 года: «Иосиф Бродский: А мне в Среднюю Азию всю дорогу хотелось! Тут я заработал какие-то деньги на телевидении, фотографиями, и смог отправиться в Самарканд. ‹…› Короче, я говорю Шахматову: „Олег, будь я на твоем месте, я бы просто сел в один из этих маленьких самолетов, вроде ЯК-12, и отвалил бы в Афганистан. Ведь ты же летчик!“ ‹…› План был таков. Мы покупаем билеты на один из этих маленьких самолетиков. Шахматов садится рядом с летчиком, я сажусь сзади, с камнем. Трах этого летчика по башке. Я его связываю, а Шахматов берет штурвал. Мы поднимаемся на большую высоту, потом планируем и идем над границей, так что никакие радары нас бы не засекли. ‹…› Соломон Волков: ‹…› Что же вас остановило? ИБ: Дело в том, что изначально это была все-таки моя идея. И я, конечно, подонок и негодяй. Потому что, когда мы уже купили билеты на этот самолет, ‹…› я вдруг передумал. СВ: Испугались? ИБ: Нет, все было по-другому. За час до отлета я на сдачу – у меня рубль остался – купил грецких орехов. И вот сижу я и колю их тем самым камнем, которым намечал этого летчика по башке трахать. ‹…› Колю я, значит, эти орехи и вдруг понимаю, что орех-то внутри выглядит как… СВ: Человеческий мозг! ИБ: Именно так. И я думаю – ну с какой стати я его буду бить по голове? Что он мне плохого сделал, в конце концов? И, главное, я этого летчика еще увидел…»

Может, из этого мозга-ореха-льдинки и вырос «Ночной полет» пассажира Бродского?

Бродский боится пафоса – ст. 9–12. Поэтому, не успев еще сказать возвышенный каламбур, выговорить слово «луна» (а раньше – какой ужас – еще и «на звезды глядел»!), он тут же вворачивает несчастного, ни в чем не повинного чучмека в папахе. Такое случается с авиаторами.

«Если бортрадист, боясь грозы, убрал антенну, Фабьен разобьет ему морду – дайте только приземлиться!.. Необходимо во что бы то ни стало, любой ценой связаться с Буэнос-Айресом! Как будто из Буэнос-Айреса, удаленного более чем на полторы тысячи километров, им могут бросить спасательную веревку сюда, в эту бездну… Увидеть хотя бы огонек, хотя бы трепетный свет лампы какого-нибудь постоялого двора! Даже это, в сущности бесполезное, мерцание могло