Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

чувство тревоги и безнадежности. Широкий распев второго и третьего куплетов никак не вяжется с чем-то героическим – веселый, спокойный, местами даже вальяжный, а местами – лиричный. Его анапесты, оперенные тройными рифмами («пробит»-«горит»-«летит») согласуются с взволнованными, непарадными анапеста-ми и тройными же рифмами «Ночного полета» Бродского.

«Родная земля» тут звучит не ура-патриотично (по-английски просто field – и поле аэродрома, и просто мирное земное поле ржи или луг одуванчиков). Это слова надежды и нежности. Вот откуда могло взяться странное даже для раннего Бродского «мой родной Ленинград». Песня вообще не героическая. Разве уцелеть на подбитом самолете – подвиг? Что бы сказал на это Сент-Экзюпери? В финале важно не кто победил, а человеческая жизнь. И по-английски и по-русски песня завершается тем, что вся команда цела. «Мы ушли, ковыляя во мгле». Это и ночной джаз, и самолет в буре, и тихая, одинокая мысль: «Я не погиб. Что дальше?» Эти слова, как молитву, по-иному не скажешь. «Нет, это я, твоя душа, Джон Донн».

Валяй, моя музыка!

«Nachtmusik» Евгения Вензеля

NACHTMUSIK[5]Одинокие всего земного шарасигарету курят и молчат.Шлепанцы и запах перегарау постели каждого стоят.Что нам делать долгими ночами,что нам делать с бедной головой,делать что с руками и ногами,что поделать с собственной судьбой.Но играет радио-втируша,заползая ядом прямо в уши,в раковинах коих и звучит.1Вот вам старик Армстронг.Он негр преклонных лет.По-нашему не знал ни слова.Но мировой эфир седым Луём согрет,и он певец значения мирового.Вот черная старуха Фицджеральдв очках как у моей мамаши,и голос что цветнее всяких смальт,сердца не размягчая тешил наши.А вот наш местный, наш Утесов Леонид.Тяжеловат, но очень крепко сшит.Поскольку мы вели себя хреновона страх и посмеянье многих стран,он был лишен эфира мирового,а был бы там не меньше, чем Монтан.Зато он наш, при нас, до мозговых костей.Замечу кстати, что он был еврей.А Марк Бернес, увы, еврей он тоже.Но нам он дорог всем. А мне всего дорожетем, что всегда напоминал отцакакой-то грустной важностью лица.2Лили Марлен и Ангел Голубой,кто понимает, тех уводят за собойтуда, где после пьяной ночи пьют вино,где так светло, что даже уж темно.Тебя там называют негодяем,пропойцей, гадом, типом и свиньей,но между водкой и похмельным чаемразделят ложе с милой простотой.Пред расставаньем кофе Азиатики фраза: убирайся побыстрей.Лили Марлен, мой ангел, твой халатик,тоскуя по любви, проводит до дверей.3Наверно ключник Петр, наружу дверь толкая,на радостях ногою наподдал,и ангел светлый ручки подбираясвалился в Ливерпуль и слово bitles сказал.Мир, обомлев, присвоил эти звуки.Но важно тут одно: то, друг, не наркоти́к,не лабуда, не цирковые штуки,а прямо – ангельский язык.4Мне была ночная музычкаточно мать, сестра, жена.Рыбкой был. Она, как удочка,тянет за губу со дна.Прочно после двух часовЗамолкает наш «Маяк»,славный город мой Ослов,ты бессонниц держишь шаг.Как затянут Тину-Лину,все печали отодвину,вспомню юные денькистадионы и конькиарьергарды, визавидаже шаха Пехлевивспомню Кастро и Хрущаи погончики плащакаждый темный закутокводку и томатный сокчей-то взгляд и чей-то лобрестораны и хей-хопвспомню будки сторожейпрощелыг и ворожейпьянки базы дни зарплати чифирь и виногради дождусь пяти часовдворников и голосоввыпью кофе и усну.Ближе к дню? Нет, ближе к дну.1997

«Одинокие всего земного шара / сигарету курят и молчат». С чего начинается бессонница? Сейчас, конечно же, с сигареты. Сейчас, то есть после Хемингуэя. Сейчас – это когда? В тридцатые, в шестидесятые, в 1997-м, сейчас, то есть буквально сейчас? Для Вензеля – не важно. «Он был наблюдателем, не диалогистом, а странным „резонером“, на манер актера театра XVIII века, который „говорит в сторону“» (Тамара Буковская). Он был частью Малой Садовой, частью «Сайгона», вообще многих массовок и мизансцен. Но всегда – немного в сторону. И стихи его – не исповедь, не медитация, не парение, не монолог. Ремарка. Но не со сцены и не из зала. Сам поэт – стремительно проходящий мимо, но не бегущий, не торопящийся. Поднятый воротник. «С помощью Хэма, Гертруды Стайн / я в юности поднял ворот / куртки, пальто». Сигарета. Тип шестидесятых? «Очень симпатичное время», как он это называл. Семидесятых? Ему по возрасту. И то и другое, ни то ни другое. Наступал на пятки идущим впереди, буквально. Временами бил мимоходом по водосточным трубам – кулаком. «Прошли те времена, когда одна дура / говорила обо мне: совершенно хэмовский тип». Не умея водить, купил «Самару». «Кирпичная стенка полетела на меня. Тогда та же правая ступня, с какой-то непонятной скоростью, оказалась на педали тормоза: между капотом и стеной осталось сантиметров восемьдесят. Я, конечно, закурил». Хемингуэй изобрел молчание и сигарету (коньяк, кальвадос, портвейн, подчеркни нужное) как средство от бессонницы. Кури всякую ночную сигарету как последнюю. Перед боем (самокрутку), перед казнью, перед лицом ночи или рассвета. Сигарета – последнее, что тебе осталось. Не «металла голос погребальный», а твое, живое, время. «Ночь идет по ножу, / на длину сигареты / я у вас посижу» (Елена Шварц).

И еще о солидарности – «всего земного шара». Что? Вензель и солидарность?! Солидарность в одиночестве. Откуда Бродский узнал про Джона Донна: «Нет человека, который был бы как Остров», – и далее по тексту. И еще история об официанте, пожалевшем старика, который всё не уходил из кафе: «А чего ему бояться? Да не в страхе дело, не в боязни! Ничто – и оно ему так знакомо. Всё – ничто, да и сам человек ничто. Вот в чем дело, и ничего, кроме света, не надо, да еще чистоты и порядка. Некоторые живут и никогда этого не чувствуют, а он-то знает, что все это ничто и снова ничто, ничто и снова ничто. Отче ничто, да святится ничто твое, да приидет ничто твое, да будет ничто твое, яко в ничто и в ничто. Nada y pues nada[6]». Солидарность смертников.

У нас это пережили еще до Первой мировой. Точнее, накануне. «О, на этот час налипла / Всех смертников предсмертная тоска. ‹…› Курнуть бы, да цигарку не свернуть. / Поможет кто-нибудь и зажигалкой, / Даст огоньку в последний страшный путь?» Похоже, Зенкевич штудировал Анненского прилежнее, чем Ахматова и Мандельштам. И «Страх, во тьме перебирая вещи, / Лунный луч наводит на топор», и «Звездный луч – как соль на топоре» написаны только через восемь лет. В этой блоковской бессоннице никакой экзотики. Ни «скользоты топора», ни диковинного «мотора». Мотор грузовика глушит предутренний расстрел. И это в 1913 году! Понятно, почему он так здорово переводил военные стихи Уилфреда Оуэна. Да, еще раз: предсмертная солидарность одиноких всего земного шара.

«Весь земной шар» звучит как лозунг. Не найти таких слов ни на Малой Садовой, ни в «Сайгоне», ни где угодно позже – в 1997 году. Это реплика человека, выпавшего из своего времени, из своего контекста. Человека, которому наплевать и на время, и на контекст. И дело не в том, что к