Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

как «Ужо тебе!») – себе? Телефону? Вурдалаку? Бедному Ване? Пушкину? Или всем, кто поставил на нем крест: вот вам!

Итак, старик Армстронг («он негр преклонных лет»). Старуха Фитцджеральд «в очках как у моей мамаши». Бернес, с отцовской «грустной важностью лица». Это уже не свиток собственной жизни, а семейный альбом. По папе – Бернес и Утесов, по маме – Армстронг и Фитцджеральд. Главные воспоминания детства и отрочества: «Началось оно, это новое время, для меня с фотографии Луи Армстронга, висевшей на стене в квартире одноклассника. ‹…› Я увидел огромную черную лоснящуюся физиономию, с выпученными глазами от усилия, с которым этот негр дул в золотую трубу» (из письма). Да, и новое, едва народившееся время: «Мир трубою негра был разбужен» (Стратановский). И все это благодарность: и «Лую», и Хэму, и Маяку («Да будь я и негром преклонных годов…»). Благодарность не благоговейная, скорее панибратская. И все они не идолы, а лары, свои, теплые, нестрашные, может, даже и смешные.

После семьи – разговор, как и полагается, о науке любви. Фотографию сменяет кинопленка. Почему их всех, и Бродского и его, этому учили трофейные дивы, черно-белые, бесплотные? «Я пел про встречу в некоем саду / с той, кто меня в сорок восьмом году / с экрана обучала чувствам нежным». Вензелю тогда был годик, но приоритеты останутся прежними: «кофе „Азиатик“» (со сгущенкой и алкоголем); «Лили Марлен и Ангел Голубой, / кто понимает, тех уводят за собой / туда, где после пьяной ночи пьют вино, / где так светло, что даже уж темно». Последняя строка о кинозале? И как нежно, трогательно, по-домашнему и у Бродского («шла, топ-топ, на эшафот»), и у Вензеля («Лили Марлен, мой ангел, твой халатик, / тоскуя по любви, проводит до дверей»). Их поколения почти не пересекались, олимпизм одних и богемность других не совмещались. И вдруг: «Вчера Бродский (вернее, его голос за кадром) спел, трогательным и подрагивающим голосом, то ли перевод знаменитой „Лили Марлен“, то ли свою вариацию этой песни Марлен Дитрих. А я в одной из поэмок тоже помянул образ Лили Марлен. ‹…› Обычно Бродский, пребывая на телеэкране, держался снисходительно и барственно ‹…›. А вот пение „Лили Марлен“ сказало мне, что он, Поэт, все-таки был человеком и даже по-своему иногда простым человеком, и иной раз сентиментальным, и – страшно сказать – простодушным» (из письма). Сентиментальным и – страшно сказать – простодушным умел быть и Вензель – и в любви, и в словах о любви. Да, он по всем признакам годился на роль плейбоя: «Я ношу свою кепочку набок. / Я съедаю на завтрак лимон. / Обожаю я толстых прорабок / в хриплом мареве их панталон». Но уж слишком много мальчишеского, беспризорного: «Татарва, татарка, татарчонок, / татарчонок ты, татарка, татарва. / Ты чего глаза таращишь обреченно, / я живой, и ты еще жива». Его возлюбленные – тоже будто из детства, вроде старших сестер, отсюда и нежность, и вредность: «белеет лишь пустыми черепами / твой невысокий, женщина, забор».

Вслед за джазовой семьей и трофейной любовью – кто бы мог подумать? – апостол Петр, ангельский язык. Ангельский, он же английский. Хоть и в райской орфографии: «и ангел светлый ручки подбирая / свалился в Ливерпуль и слово bitles сказал». Говоря о небесном, как избежать запретной темы? Ведь, как известно, «кто не курит опиум, / видно держит в жопе ум!!!». Но нет, с такой музыкой наркотики не нужны. И Вензель делится психоделическим опытом: «Но важно тут одно: то, друг, не наркоти´к, / не лабуда, не цирковые штуки, / а прямо ангельский язык».

Хорей вступительной части – песенный, почти массовый («Люди мира, на минуту встаньте», «Если бы парни всей земли»). Но тут же эти люди мира оказываются наедине со своими шлепанцами и сигаретой. Маячат и гаснут друг за другом трагическая и комическая маски – как при нервном тике. Речь шута или безумца: штампы и полная непредсказуемость, тут тебе и земной шар, и судьба, и руки-ноги. «Ах ты тело, мое тело, / Тело цвета белого! / Много пило, мало ело, / Ничего не делало». Кроме «буря мглою небо кроет», есть у русского хорея и другая родословная, покороче. И тоже ночная. Вензель о ней помнил:

Кот полночный взвоет,сердце узнаёт:чёрный рубероидбузина грызёт.Что довлело дневи,ты тому велишьбыть как на сугревеполевая мышь.Подожди немного,глядя в потолок,может быть, у Богаты не одинок.Впрочем, вероятно,дела на пятак.Ну и что ж, и ладно.Засыпай и так.

И это тоже ночная музыка. Не тютчевский хаос родимый. А музыка сфер. Не массовая песня, пусть и с иронией, а колыбельная себе. Не «что нам делать с собственной судьбою», а «мне была ночная музычка». Не музыка – музычка. Моя музычка. «Мать, сестра, жена». Из того же семейного альбома-кино: мама – Элла Фитцджеральд, сестра – Лили Марлен, жена – Марлен Дитрих. И Бог тут тоже есть: «тянет за губу со дна». Музыкантом становится и сам поэт. Ночью губа у него оттопыривается, как у Армстронга. Он то ли дудит, то ли свистит, то ли наконец уже похрапывает.

Нет, не спит еще. Или уснул? Подозрительно бодрым становится хорей. «Славный город мой Ослов, / ты бессонниц держишь шаг». Бред, да? Нет, не бред. Городом Ословым Вензель в быту называл Осло, откуда в свое время вещало радио «Рокс». И «Тина-Лина» какая-то, то ли частушечная, то ли романсовая: «Все печали отодвину». А это из фильма «Любимец Нового Орлеана» (1950). Пел Марио Ланца.

Так вот, значит, к чему все шло. Выяснилось, что делать и с головой, и с руками, и с ногами. Собственная судьба оказывается просто жизнью, без итога, без морали. И свиток этот читается без отвращения. С нежностью. Тут прокручивается какая-то лента между бодрствованием и сном, что очень редко для стихов о бессоннице. Покой приходит из жизни. Что, конечно, странно, но это так!

Вспомню Кастро и Хрущаи погончики плащакаждый темный закутокводку и томатный сокчей-то взгляд и чей-то лобрестораны и хей-хопвспомню будки сторожейпрощелыг и ворожейпьянки базы дни зарплати чифирь и виноград

Тоже своего рода список кораблей. И море – житейское – «витийствуя, шумит». И правда, для Вензеля прообразом житейского моря было море музыкальное. Разделом «Музыка» он заключает «Жизнь Хокусая»: «И вообще считаю, что лучше хорошей песенки нет ничего, кроме чтения книги под бутерброды под те же хорошие песенки. Из великих композиторов мне близки Людвиг ван Бетховен и Д. Д. Шостакович, но не в его симфониях, а в вещах поменьше, к примеру чудная песенка о фонариках на слова Михаила Светлова: „Над родной Москвою, вдоль Москва-реки / Самолеты вражеские шли, / И тогда карманные фонарики / На ночных дежурствах мы зажгли“. И дивный припев: „Бессменный часовой / Все ночи до зари, / Мой старый друг –