Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

иллюминатор.Небо чёрное, и по краю Земли, по краюгоризонта такой голубой ореол красивый,который по удалении от Земли темнее.

У Гагарина физика превращается в метафизику: он просто рассказывает, чтó видит, тем, кто этого не видит. Сидящий на стуле или в кибитке Лермонтов делает примерно то же. И тот и другой посылают сообщения, пользуются только словами, зная им цену («темно иль ничтожно»). И тут и там эксперимент над собой: оба передают на Землю свои ощущения. «Горизонт Земли выплывает». Репортаж Охапкина начинается с того же: «Ночь размоет горизонты, небом оденет мир». Меняется точка зрения наблюдателя, а значит, и само понятие горизонта.

И это отражается на физике, самом устройстве стиха. «Песню о побережье» ритмически можно смело резать пополам, вот левая часть:

Ночь размоет горизонтыНочь приблизит мне дорогуОсвещённый чем-то сверхуПотеку дорогой этойПонесут молчанья силыНо куда дорогой горней?

Этой «Гайаватой» начинаются не все, но большинство строк. Правая половина ритмически сложнее:

небом оденет мирМлечный великий Путьтак, что и тень моятрактом ночных конейзатем что во сне поювыйду? Кругом леса…

Сначала как будто идешь по доске. Но вот доска в середине строки кончается, цезура, доска пружинит, отталкиваешься – и лети как можешь. Физика (топ-топ, топ-топ) – метафизика (прыг!).

Что происходит с идущим (прыгающим) по этим доскам? Все начинается с подготовки к полету. Что нужно? («Для странствия ночного мне не надо / ни кораблей, ни поездов. / Стоит луна над шашечницей сада. / Окно открыто. Я готов», – Набоков). Насвистывая, герой проверяет устройства миропорядка: ночь, горизонты, небо, завеса тайны, тьма, явь, просторы звездные, костры побережья, искры, эфир, метеориты, Млечный Путь, Земля, чаша, ангелы, Россия. Но это только проверка, потому что вроде как всё в будущем времени. А в настоящем: во сне пою, лежу и свет сновижу, пойду посмотрю на кухню, чтó там кипит в котле, так сижу и помышляю…

Полет же начинается с тени: «тень моя, / Малая там в России, в ненастном сейчас краю, / Ложится крылом огромным на твердь дороги теней. / Потеку дорогой этой, трактом ночных коней» (у Набокова то же, но в обратном направлении: «И прыгает с беззвучностью привычной, / как ночью кот через плетень, / на русский берег речки пограничной / моя беспаспортная тень»). Снова настоящее, только другое, в нем тень становится самóй дорóгой, по которой несется корабль-кентавр на тяге молчания. Вопрос риторический или астрономический: «Но куда дорогой горней?»

У этого полета есть вполне физическая цель – опередить самолет, в котором «янки дрыхнут», чтобы встретить кого-то на том берегу. Любовное томление довольно оригинально: не навстречу возлюбленной, не от нее, а наперегонки с ней. Так и слышится знаменитая мелодия из Глюка.

Кажется, от любовной лирики тут только посвящение. Что было бы без него? Вроде ничего страшного: вселенная, особенно барочно-одическая, без Сюзанны Масси, американского знатока истории России, возлюбленной поэта, немного потеряет. Но это про любовь. Что вообще делает стихи любовными? Ясное дело, шепот, робкое дыханье, ночь, успели мы всем насладиться, с буйным ветром в змеиных кудрях… Но почему же «не тем холодным сном могилы» тоже звучит как про любовь? Утрата? Прощание? Боль? Ночь? Звезды? Забытье? «Дыша, вздымалась тихо грудь»? Что-то смутное и в этих стихах, и в «Песне о побережье», да и в «Родина слышит, родина знает» глубоко женственно, и поскольку женственно, постольку вечно, да, именно в гётевском смысле. И это не признаки, а сущности: ночь, завеса, тайна, тьма, явь, звезда, могила, земля (Земля). Родина. Россия. Атлантика. И вообще вода. «Горизонт Земли выплывает».

И ты наедине с этим. Один на дороге. Один в космосе. Один на диване в Сосновой Поляне и на дороге теней. Если кто и попадется, так или конь ночной, или кентавр, или жаба на метле. Это то одиночество, которого требует любовь. И то молчание, которого требует поэтическое слово. Охапкин, как и Бродский, поэт многоречивый, скорее способный сказать лишнее, чем недоговорить. Но в «Моленье о чаше», сборнике стихов, составленном около 1970 года, но напечатанном только в 2004-м, откуда «Песня о побережье», «молчание» – едва ли не главное слово. В мире Охапкина нет ничего выразительнее и требовательнее молчания: «Прислушайся к вещам! Они молчат. / Но разве и в молчанье не кричат? / Сам вещью стань, и ты услышишь их, / В смиренье, что они, заплачешь, тих!» Безмолвие вещей – его сначала нужно услышать, погрузиться в него, чтобы из этого света или мрака говорить. У Лермонтова лишь в молчании, лишь через молчание слышен Бог и звезда говорит с звездою. Молчание – не немота, не пустота, не минус-прием, а то, что тебя поднимает и выталкивает в мир: молчание сил, которые несут героя, – не метафизика, а вполне-таки нечто реактивное. Молчание – не метафора; и все действия, связанные с ним, – полет, погружение, слушание, говорение – реальны. Немота – невозможность сказать, зазвучать. Молчание – то, что рождает слово и музыку:

Затишье… Вот он – и Океан –Бухта плаванью ночному. Слышен такой объём,Что возможно мир представить мерным, вместить в пеан,Раскачать его размером Времени, окоёмШирить звучными стихами, с Господом быть вдвоём.

Для Охапкина связь стихов, музыки, мира и Бога была данностью, с ней он вырос и в ней был воспитан. Бухта, океан, мир – подразумевалась ли тут цитата? Где Блоку «мир предстанет странным», Охапкин хочет «мир представить мерным», то есть ритмически и гармонически упорядоченным, музыкальным, «вместить в пеан». Блок слышал музыку и воплощал ее в слово. Охапкину нужно – по восходящей – вместить, раскачать, ширить и наконец быть. Тут уже скорее как у Маяковского: «Мир огрóмив мощью голоса».

Но это всё в космосе. А вот приземление (приводнение):

Кругом леса…Ельник, чаща… где-то море моет песок, стучитЧем-то гулким, гладкой галькой, раковиной звучит.О, Земля! валторну слышу. Тявкает ночь, лиса.Заливаются собаки. Люди галдят вблизи.Под ногами камни, хворост… Берег!.. Vivat, Колумб.

Мир звучит, получилось: «море моет песок, стучит / Чем-то гулким, гладкой галькой» – перкуссия. Духовые: раковина и валторна. Солист: «Тявкает ночь, лиса». Хор: «Заливаются собаки. Люди галдят вблизи». Опять настоящее время. Но полушарие-то другое. Похоже на Новую Англию (янки – изначально самоназвание именно ее жителей). Обогнал Бродского, поэта тоже вполне космического: «Он был как ракета, отбрасывающая в полете ступени. Жил только в одну сторону» (слова Бориса Иванова о Бродском). А ночь все та же, что и в Сосновой Поляне. Забыл во сне перевести часы? Или всё та же межпланетная тьма? «Летучий голландец» Вагнера? «Рип ван Винкль» Ирвинга? Что мы вообще знаем о том побережье? Слова «Vivat, Колумб» властно вводят тему «открыл Америку». И правда кто?

– Шекспир открыл Америку.Давно. При Г. Ю. Цезаре.Он сам причалил к берегу.Потом его зарезали. ‹…›Ну и тому подобноеи, так сказать, так далее…Вот так на подоконникебеседовали школьники.

Вот так они и беседовали. В предисловии к «Моленью о чаше» 2004