Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

года А. Ю. Арьев пишет: «Самые проникновенные разговоры двух поэтов на „гордой высоте“ „пред городом и Богом“ велись под куполами Смольного собора. Так что излишних символов и метафор в открывающем „Моленье о чаше“ стихотворении „Тебе, небесный брат, оратор вольный…“ искать не нужно: к разнорабочему Олегу Охапкину по ремонтным стропилам собора поднимался недавний „тунеядец“ Иосиф Бродский. Восхищенный нетривиальной ситуацией и пейзажем, он благодушно посулил младшему собрату „лет через двадцать“ Нобелевку. Получил, правда, сам – и в срок, – что автора „Моленья о чаше“ привело в недоуменный восторг». И правда, два школьника, разговор совсем детский. С этого разговора начинается книга «Моленье о чаше» – стихотворение «Иосифу Бродскому» («Тебе, небесный брат, оратор вольный…»). Небесный брат – это не что-то пегасно-парнасное, а просто мы оба там летаем, ну и Гагарин еще (разбился в 1968-м).

Так кто ж открыл Америку? Тот, кто «В Камчатку сослан был, вернулся алеутом»? Кстати здесь вспомнить из того же «Моленья о чаше» стихотворение незабываемое, тоже школьники на подоконнике: «Из автомата взят стакан. / Кредит Кащеев. / Бей! Может, бьём в последний раз, / Камчатка – новый наш Кавказ, / Россия не оставит нас / Без юбилеев». Или тот, что мир огрóмил мощью голоса, из Америки которого запомнили: а) вот и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова; б) А если вы любите кофий с сахаром, то сахар извольте делать сами; в) на север с юга идут авеню, на запад с востока – стриты; г) а в окошке мисс семнадцати лет сидит и точит ножи? Американский цикл Маяковского – ледяной, стеклянный, страшноватый. Тот свет. Так со времен Петра повелось, когда царя подменили во граде Стекольном. «Заграница – это миф о загробной жизни» (авторы афоризма тоже в этом одноэтажном мифе побывали). В этом смысле Америку открыл Свидригайлов: «– Как же вы… как же вы-с, теперь же в такой дождь и пойдете? – Ну, в Америку собираться да дождя бояться, хе-хе!» Да, адресат стихотворения – возвращающаяся в Аид Эвридика. Или всё наоборот, как задумали более поздние и совершенные воплощения Свидригайлова – Бунин и Набоков. Что «Гайавата», что «Лолита» – гимн пространству. И то и другое – вовсе уж не загробный мир, а наоборот, начало жизни, времени. Такой вошла Америка в умы послевоенного поколения: Хэм, Сэл, джаз: «в белых платьях, все вы там в белых платьях / и в белых рубахах / на сорок второй и семьдесят второй улице, / там, за тёмным океаном, среди деревьев, / над которыми с зажженными бортовыми огнями / летят самолёты, / за океаном». Не оттуда ли «души глядят на нас», не там ли «ангелы стремятся» у Охапкина?

Итак, Америка открыта. «О, Атлантика ночная! Молча босой бреду. / Тень моя, хо-хо, босая, тень моя, хо-хо, босая, / Тень моя, хо-хо, босая у янки на виду». Во-первых, почему «босая»? Но не в домашних же тапочках, не в скороходовских говнодавах летать над миром и ходить по водам. А во-вторых, почему «хо-хо»? Да всё те же школьники на подоконнике, «Библиотека приключений» и бутылка рома. С другой стороны, босая тень, рыбари… Боязно и помыслить, о чем сидит и помышляет ге-рой. И тут же чертовщина: «призрак на берегу», прямо ерничанье: «О, ни гугу. / А ведь я не стал бы, право, и с Сатаной финтить». Кажется, перед нами разыгрывается ситуация искушения. Да, не возносись под купол Смольного собора, не думай о Нобелевке. Ишь чего захотел, янки удивить! Хо-хо. По водам ходить! Хо-хо. Тенью Атлантику пересечь. В космос летать! Хо-хо.

Да, янки… Для школьников на подоконнике – «Янки при дворе короля Артура», для их бедных родителей, читающих газеты, – «заокеанские воротилы». Странное слово в те времена, смешное. Хо-хо. Жалко их. В брюхе самолета – как бедный господин из Сан-Франциско, возвращающийся домой в трюме, – «по заливу Гитчи-Гюми, светлых вод Большого Моря». И тут стихотворение вспоминает о том, что оно любовное. Надменный молчаливый рыбак (то ли хэмовский, то ли евангельский) вдруг чувствует нежность: «Ельник тихий побережья… лапу ему пожать». Холодный космический мир вдруг сжимается до чего-то, кого-то совсем близкого, бестолкового, такого, что можно жалеть и любить. Особенно если дрыхнет в железном утеснении самолета.

Дождь окончен. Дело Бога. Я же не старец ФростРадоваться работе, хотя бы и слыл таков.

Старец Фрост – почти Бог. Протестантский. Любит творить и радоваться своим творениям. Наш космонавт не таков. Он не мастер, «хотя бы и слыл таков»: слишком ленив и мечтателен. Ему остается только утешать кого-то и считать облака, лежа на продавленном диване.

«Прогулка не будет скучна»

«Перегон» Евгения Шешолина

ПЕРЕГОН…Уже пошли какие-то районы,где смерть ночует в блоковых баракахегипетских кубических заводов,и под угольник строятся дома,и окна загораются в затылок:арифметическое небо окон!..Что, город, борется в тебе, таится,какой мутант из недр твоих грядет?А утром выплыла другая местность,богатая травой, ольхой, оврагом,где босоногой пылью бездорожьяпокрыта вереница деревень;здесь властвует рассохлая Коломнанад одичалой монастырской рощей;и ароматным мхом покрыты плиты,и твердый, сочный, зреющий орех.Надеемся, забытое Поочье,на чье-то удивительное детствопо ежевичной выжженой тропинкек пруду, где спят янтарные язи.Как будто никого из Подмосковьяя из родных не знаю, но родноея проезжал. Ты все еще похожа,лубочная, резная колыбель.А за шоссе, за дымом, за Рязанью,за проводами – станции редеют,редеют и леса, и вечерамиуже зовет глубокая полынь.Уже чумазей дети на перронах,уже летят мордовские названья,цыгане все пьяней, аляповатей,и судьбы вязче, вязче и темней.Поволжье. Кровь отца. Далеких барокспокойный ход…Огромная Самара,голодная и ушлая, лежит.Где белая игрушечная пристань?Уже не пахнут берега укропом.Бессмысленное новое названье.Неведомая новая судьба.Татарщина! – Бескрайни дальше степи:распахнутый горячий материксурков, у насыпи оцепеневших,коней, хмелеющих, как в центре круга,шершавого безжалостного ветра,озер соленых и далеких гор.А там, где край, размытый край России,пространство начинает рассыпатьсяв сухую сердцевину континента,и дыни начинают созревать.Еще здесь можно, всё же, потеряться;родиться можно, а потом – забыться,или дойти до синих синих гор…

Эта поездка началась со смерти. До нее – совсем немного. Собственно, многоточие и «уже». «Уже» – значит поздно, много времени прошло, немало километров накручено. Это «уже» будет с путешественником всю дорогу: «…уже зовет глубокая полынь. / Уже чумазей дети на перронах, / уже летят мордовские названья, / ‹…› / Уже не пахнут бе-рега укропом». И только в последних строках из «уже» вырастет «еще»: «потеряться», «родиться», «забыться». Узкое, отрешенное, тревожное, безвольное, евклидово, железнодорожное «уже», не остановишь, от смерти к рождению – это время и расстояние с постоянно меняющейся точкой отсчета. Нерасчлененные: всего лишь один перегон. Полет навстречу солнцу, от заката к рассвету. Не задержать полет светил, а ворваться в него, влететь лбом.

Речь идет о советском Восточном экспрессе – поезде Москва – Ташкент, которым поэт проехал туда и обратно три раза в жизни: в 1978-м, 1980-м, 1982-м; стихотворение написано в 1983 году (окончательный вариант – в 1988-м). В 1980-м