Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

летят мордовские названья,цыгане все пьяней, аляповатей,и судьбы вязче, вязче и темней.

Поезд разгоняется – или структура пространства за окнами стала иной? Уже-уже-уже, и снова элегическая прогулка сменяется балладной скачкой. В середине маршрута поезд Москва – Ташкент мог идти и по Мордовии, и в объезд, через Пензу. И так и так мордовские корни в названиях летят чуть не с самой Рязани, а с ними какие угодно, только не русские: Ясаково, Чучково, Пичкиряево, Вад, Потьма, Торбеево, Самаевка, Инсар, Пишля, Ялга, Умыс, Кочелай, Оторма, Пачелма, Рамзай, Пяша…

Музыка этих названий завораживает. Это уже не прихожая Европы, скорее ее скрытые задние дворы, где дышит Азия. «Чумазей», «пьяней», «аляповатей», но главное – «вязче, вязче». Что значит это применительно к судьбам? Прилипчивей, точно гадающие цыганки. В цветочной Латгалии, на прозрачной Псковщине, даже в геометрических столицах империй есть иллюзия, что ты сам по себе, сам за себя отвечаешь. Не от этого ли в густой фатализм Востока несколько раз на поезде и бессчетно – в стихах – бежал Шешолин? Не связывал ли он и своей фамилии с рекой Сысолой – обрусевшим эрзянским Сыктывом (догадка А. Б.)? Но фатализм – это и спасение и проклятие. Да, гнался за судьбой, но и бежал от нее, поменяв местами смерть и рождение: «…И снилось мне, что я – дитя, / что небо, на меня летя, / холодным пламенем пылает, / и в нем судьба моя сгорает…»

Тем временем мы подбираемся к Куйбышеву:

Поволжье. Кровь отца. Далеких барокспокойный ход…Огромная Самара,голодная и ушлая, лежит.Где белая игрушечная пристань?Уже не пахнут берега укропом.Бессмысленное новое названье.Неведомая новая судьба.

Поезд незаметно догоняет степного всадника: рифмующееся с материнским Поочье сменяется отцовским Поволжьем. (И. П. Шешолин родился в 1911 году в Чистопольском уезде Казанской губернии, в Прикамье, и Самара – самый ближний к тем местам пункт маршрута Шешолина.) «Ценитель восточных стран» не турист и даже не паломник, он возвращается на пусть еще одну, вторую, третью, но родину. Его взгляд зорок, а сердце сокрушено. Самара (Куйбышев – «бессмысленное новое названье») не заслуживает иных эпитетов, кроме «голодная и ушлая». «Поезд из Москвы в Самару, – свидетельствует Ю. Б. Орлицкий, – едет по самой окраине города вдоль реки Самары; город оттуда практически не виден, зато видны длиннющие заборы и огромные военные заводы („дымящие“?). При въезде в город поезд пересекает Самару, которая в этом месте, перед впадением, становится очень широкой, и на ней стоят в том числе маленькие деревянные пристани (в 1980-е годы они были двухцветными – белыми или голубыми). ‹…› Самара и правда была городом голодным, и колбасы там не было вообще, за ней ехали в Москву (помните загадку: длинное зеленое пахнет колбасой?)».

Неведомая новая судьба (сарказм!) – разбухшая промышленность, убившая запах укропа и готовая проглотить белую игрушечную пристань; статус второй столицы во время войны: еще одна столица – а значит, поэт не задержится и уж точно не укоренится здесь, хоть и притягивает «далеких барок спокойный ход». Пусть родное, но быстрей отсюда. Раствориться в пространстве: «И, не судя ни тупости, ни злобы, / Скорей, скорей в твое небытие!»

Татарщина! – Бескрайни дальше степи:распахнутый горячий материксурков, у насыпи оцепеневших,коней, хмелеющих, как в центре круга,шершавого безжалостного ветра,озер соленых и далеких гор.А там, где край, размытый край России,пространство начинает рассыпатьсяв сухую сердцевину континента,и дыни начинают созревать.

Татарщина – не дань татарам и не татарское иго. Это Великая Тартария – старинное европейское название огромного края некогда под властью Золотой Орды, вплоть до Тихого океана (Татарский пролив). В этом слове звучат и древность, и даль (в противоположность печальной новой судьбе Самары), и нежное панибратство, как у Евгения Вензеля: «Татарва, татарка, татарчонок, / татарчонок ты, татарка, татарва. / Ты чего глаза таращишь обреченно, / я живой и ты еще жива». Да, эти одуряющие земли Шешолин готов принять как свои. Сурки оцепенели, кони хмелеют – от чего, от солнца? От ветра, гор, озер? И путешественник жаждет вкусить этого гипноза пространства. «Вкусить уничтоженья», смешаться с пламенеющей далью.

Край России оказывается сердцевиной континента, и тут повторяется история с улицей Пестеля и тысячей арок: край города – центр мира. Сердцевина высохла, как у дыни, хотя пока сердцевина влажная. Так же внимательно следил поэт за движением соков и полетом семян в «Одуванчиках (Сонете пространства)». Там пространство под потайным микроскопом, сверхтонкое и сверхмалое в цветке, обретает вселенский масштаб. В «Перегоне» то же – от дыни к континенту.

И вот наконец цель путешествия начинает обретать видимые очертания:

Еще здесь можно, всё же, потеряться;родиться можно, а потом – забыться,или дойти до синих синих гор…

«Уже», гнавшееся за поездом всю дорогу, сменяется «еще». «Еще» – слово надежды: еще не вечер. Что это за возможность, еще не упущенная? Почему «всё же»? Думается, поэт осознает беззаконие своего побега, движения вспять, к истоку, рождению, корню времени и сердцевине пространства. От смерти к рождению. И хоть так нельзя, всё же… А что, если все-таки можно: потеряться в мире? Это давно уже брезжило на пути, но только в Великой Тартарии ворвалось в легкие со степным и пустынным ветром, замерцало предгорьями Тянь-Шаня. А дальше… Дальше – многоточие.

Восток – самая властная родина Шешолина. Из всех провинций самая царственная. Его программное «Родиться где-нибудь в провинции…» кончается: «Мне век не выразить, пропащему, – / эмир, давно истлевший, белая / сирень – коронные заказчики, / и ничего тут не поделаешь». Так-то: эмир, сирень – Шешолин по-верленовски простодушно разводит руками. Тут и не три, а тридцать три раза придется взять билет Москва – Ташкент. «Северный Диван», составленный по канонам арабской поэзии, открывается касыдой, в которой автор объясняет свое восточное притяжение, и снова здесь бегство от смерти в дорогу, от жизни – в забытье, в незнание. Что интереснее: путь или цель пути? И вновь в финале звучит извиняющееся «всё же». Но для нас самое дорогое то, что мы чувствуем и в «Перегоне», – протянутая читателю рука:

Я наскучить боюсь; кто б ты ни был, пойдем:Это сладкая, всё же, – узнаешь, – страна.Кто-то облачком легким сквозь сон полетит,А кому-то прогулка не будет скучна.

Приют для добрых душ

«Прогулка по Охте» Льва Васильева

ПРОГУЛКА ПО ОХТЕРиду ГрачевуПрогулка по Охте не мне принесет облегченье.Любителю форм переменчивых – что за леченьев улицах, где так обманчива прямизна,где на охранника с вышки похожа весна,ветер, ползущий вдоль кустиков ржавоколючих,чуть не преступник, но в случае лучшем – лазутчик,чуть ли не враг, ну а в худшем итоге – шпион,ветер ты, ветер, как же тебя? – Аквилон!Нет, мне, любителю выпить на заднем дворе,где-нибудь в марте, а лучше всего в ноябре,архитектура сарайная втрое милее,или на Каменном острове в темной аллеевсе здоровее, больше простора – когдамежду деревьев жирная блещет вода,тут холодок за спиною, едкая дымка;кинулся прочь, в ночь, и пропал невидимка.Не пожелать никому караульного