Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

полицейские и пожарные части. А может, и аппарат насилия, взошедший на массовых смертях, тоже «будто грибы после теплого…». А может, ничего подобного тут нет – просто ворчание по неизвестному адресу…

«…словно грибы после теплого…» – и тут риторика забывается. Что там было о дожде? Только и дождь… Что дождь?.. На поверхности речи зависает одно-единственное слово, сочетание звуков. Повисело-повисело и обрело новую тональность. Было бессилием – и вдруг понеслось:

Только и дождь здесь резиновый, с пеплом и гарью,только и радости, что удивления далью,только и даль забетонирована сплошь…

Была речь – стала песня. Все это крещендо разрешается в главном, заветном: «…только и дня, что кому-то навстречу идешь». На переломе стихотворения у бормотания, запинания, шатания появляется вектор. Вектор человеческий: кому-то навстречу. Среди всех бесконечных возможных направлений этого забетонированного болота есть всего одно подлинное. У Бродского – тоже вектор, и еще какой: «От окраины к центру» из элегии транспонируется в гимн. Герой на Охте – один, как труба химкомбината и игла на пластинке, «не жилец, а какой-то посредник», это и печально, и прекрасно, прелестно. Да, мелькает в «кашне / и в плаще в подворотнях, в парадных», да, «платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном», да, «моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна», но не к ней и не от нее он бежит. Или мы бежим. У Льва Васильева нет ни «я», ни «мы», по крайней мере как подлежащих. А у Бродского, от первой строчки, вторящей пушкинскому «…Вновь я посетил…», до финальных поздравлений, всё – первое лицо. Бродский уверен в своем божественном праве на слово. Лев Васильев себя стесняется. Бродский «возвышает свой крик, чтоб с домами ему не столкнуться», он отпускает свою речь, она живет во вселенной. Лев Васильев прячет нос в воротник, и речь его максимум – пар над болотами. И всё же в этом паре есть тепло, предназначенное кому-то, его лишенному. Не адресату ли стихотворения?

Рид Грачев был тогда соседом Льва Васильева и Беллы Улановской. Он жил на Анниковом проспекте (ныне Блюхера). Между ними тянулся пустырь. Они бывали друг у друга. Белла их сблизила. Настоящая теплая дружба. Рид тогда уже был болен, часто не мог выйти из дома и передавал им записки. Им приходилось видеть его страшные психиатрические госпитализации, с пожарными и милицией.

Тот, кому ты «навстречу идешь», нуждается в тебе, хотя и думает, что ему ничем не помочь: «Если я и летал, то меня благополучно сбили, и если дышал, то ловко задушили. Удивляться нечему – ничто меня не хранило, а я не думал о безопасности… Я прожил – по интенсивности – огромную жизнь и скорблю лишь о том, что жизнь – кругом – полностью стерилизована, бесхарактерна, безрисунчата, не нова. Я же, наверное, просто задохнулся, а потом захлебнулся. Ну и потонул. Пишу со дна» (Рид Грачев, из письма к Л. Пантелееву).

Сбили – задохнулся – захлебнулся. Переводчик Сент-Экзюпери и Камю был сбит над охтинскими болотами. В послание Льва Васильева возвращаются краски (ржавоколючий – оранжевоштанный) и гомеровские эпитеты. Возвращается ветер. Теперь этот ветер – еще и адресат: холодный, страшный, близкий, свой. И «нечто вроде трубы» – уже не труба Славы с Адмиралтейства, а скоморошья дудка. Свои нежность, дружбу, сострадание Лев Васильев прогоняет через эксцентрику. Да, Петр. «С Европою стать наравне». Это ведь Рид Грачев принес (или думал, что принес) интеллигенции то, что окрасило 1968-ой Парижа и Праги и дало силы жить потом. Он же и Евгений: это он на полпути был остановлен «шумом внутренней тревоги». «Доверяй только своей тревоге», – писал Рид Грачев на грани болезни. Да, Савонарола. «Моральное состояние каждого из нас, если мы не протестуем и не боремся с этим, – сообщничество в преступлении, участие в круговой поруке людей, лишенных совести». Во второй половине 1960-х Рид порвал почти со всеми, не выдержавшими его ригоризма или просто считавшими его безумцем. Положение Льва Васильева было немногим лучше. Перепродажа книг, пьянство, обиды, болезнь – не нашлось ему ниши даже в андеграунде. Обоим не было спасения. Да, они знали, куда идти: «К морю нам, к морю…» Это и дыхание, и свобода – «свободная стихия». И знали, что море, сколько ни иди к нему, всегда будет в другой стороне: «Миф о Сизифе» (его переводил Рид Грачев). Но все равно, единственный выход, последняя свобода – в том, чтобы идти, вопреки всему идти: шагать по камере, брести по болоту. «Свобо… свобода! Господи, еси! / Да здравствует пешком идти свобода, / когда, как пьяная, качается суббота / и денег ни копейки на такси!» – «Вдруг он принялся ходить из угла в угол, и это было его удачей: он двигался по комнате в точности как арестант, ему удалось подобрать верную аналогию к своему положению… Он расхаживал взад-вперед по комнате и ждал, что произойдет с ним в итоге этого самостоятельного поступка». И брезжит на горизонте этого пути: «Только и радости, что удивления далью». Радость – для Льва Васильева, не случайно свой сборник назвал он «Ненормальная радость». Удивление – для Рида Грачева; его Адамчик – явно из одной компании с «новой Евой» Бродского – почти всё в жизни встречает словами: «Ничего не понимаю!»

Последние две строки – гибель всего и предельное утешение. Нет, не будет им спокойной старости с качалкой и внуками. Жизнь проиграна, но они все равно бросают монетку. И заведомо ставят на худшее – решетку. Тут, возможно, каламбур или ложная этимология. Аквилон, конечно, не имеет к орлу отношения, но как же тянет их связать! Как же тебя, aquila, орел? Иоанновский мост Петропавловской крепости: орлы на решетке, такая вот метонимия. Орел, Аквилон – и тюремщик, и мой верный товарищ. Но героям стихотворения грозила не Петропавловка, а решетка той тюрьмы, что будто зашифрована в рифмах первой строфы пушкинского «Не дай мне бог сойти с ума…». Тоже стихи о встрече, тоже о весне. О страшной встрече с Батюшковым на Пасху 1833 года. Тот же чухонский лес в пламенном бреду («идет по болоту, не выбирая тропы»), тот же пейзаж, заключенный в рифму «волн – полн», те же Сизифовы «пустые небеса». Пушкин видел в этом пейзаже спасение: «Когда б оставили меня / На воле…» И Батюшкова он хотел бы туда десантировать, и сам бы тоже от невесты, Плетнева и Бенкендорфа не прочь. Через эти болота правого берега шла их дорога в Приютино, потерянный для обоих рай. Охтинский перевоз – главная улица Большой Охты – дорога к Пороховым заводам (шоссе еще не проложили) – деревянный мост у церкви Ильи Пророка (Илья Ильич наведывался туда на Ильин день; в блокаду там был морг) – Рябовское шоссе (Дорога жизни) – Приютино. Или туда же через Выборгскую сторону, живописные дачи и богатые дичью болота: «Земля, измученная мхом, покрытая кочками,