Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

Бобчинский».

Да, на земле он все равно отщепенец, «не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник». Да, он свой в мегалополисе туч (не «мегаполис», как в некоторых изданиях, то есть не просто большой город, а конгломерат городов, город слишком большой). В сочетании со словом «гражданин» напоминает об античных городах-государствах. Мегалополис туч – та гроза, тот мрак, что поглощает Фабьена и его штурмана у Сент-Экзюпери: «Больше не остается ни малейшей надежды – экипаж погибнет где-то в ночи. Ривьер вспоминает потрясшую его в детстве картину. Из пруда спускали воду, чтобы найти тело утопленника… И экипаж тоже не будет найден до тех пор, пока не схлынет с земли этот океан тьмы, пока снова не проступят в дневном свете пески, равнины, хлеба. Быть может, простые крестьяне найдут двух детей, которые словно спят, прикрыв лицо руками, среди трав и золота мирного дня. Но они мертвы – ночь уже потопила их».

Ст. 49–50 – последний в стихотворении каламбур, в нем поиски Диогена сталкиваются с русской поговоркой «днем с огнем…». Это не предвещает ничего хорошего. Дневной огонь напоминает об огне вечном. Герой, выживший или погибший, остается в другом полушарии, там, где сейчас ночь. Однако ночь – не только мрак и катастрофа, но и час встречи любовников, друзей за столом, человека – с самим собой.

В «Военном летчике» те мгновения обстрела зенитками, когда герой ощутил «опьянение жизнью», сами по себе не несут ни понимания, ни творчества. Рид Грачев так пересказывает выкинутый цензурой финал романа: «Задание выполнено. Самолет вернулся. Человек получает желанную ночь. О, если бы каждый мог пережить такую ночь. Для этого совсем не обязательно пережить войну. Ведь не так важно, что ты переживаешь, как важно, что ты вынесешь из пережитого». Да, задание было смертельно опасным и абсолютно бессмысленным с тактической и стратегической точки зрения. Но оно принесло человеку самое главное – мысль о том, что «если от меня требуют умирать за предметы, я отказываюсь умирать. Где тот порыв любви, что оплатит мою смерть? Умирают за дом. Не за мебель и стены. Умирают за храм. Не за камни. Умирают за народ, не за толпу». Герой Бродского, оставшийся наедине с собой в ночи, обращает лицо к людям, точнее, к одному человеку – ст. 51–60.

Главная мысль, нет, скорее переживание «Письма заложнику», известного Бродскому в переводе Рида Грачева: «Не денег (эмигрантам. – Б. Р.) им не хватало, а вещественности. ‹…› Никто не нуждался в них, никому не приходило в голову воззвать к ним. Какое чудо телеграмма, которая будит вас, гонит вас на вокзал: „Приезжай! Ты мне нужен!“». Иными словами, главное, самое трудное в жизни – быть кому-то нужным, а не быть тем, кому могут и хотят помочь другие. Не бог весть как сложно, но это было открытием: «Как легко нам дышать, / оттого, что подобно растенью / в чьей-то жизни чужой / мы становимся светом и тенью». Медь, которой грянет внехрамовый, технологический хор, – медь не парадного духового оркестра, а радиотехники, от «филипса» с кошачьим глазом до динамиков аэропорта. Неизвестно, помнит ли меня кто из живых (кроме, возможно, адресата), но радары и прожекторы честнее, и память их дольше, не подведут. И всё в Быково заорет: «Смотри!»

И наконец слово, скрытое в ночи, слово, вокруг которого вертелись нимбы, названо: «Там летит человек». Приземлившийся в глубине пустыни герой «Земли людей» кричит: «Да, я вернусь, но сначала покричу людям:

– Э-эй!

Ведь планета эта, черт возьми, обитаема!..

– Э-эй! Люди!..

Я охрип. Не хватает голоса. Чувствую, что смешон, когда так кричу… И все же принимаюсь снова:

– Лю-ди!

Это звучит напыщенно и претенциозно».

Улыбнись, это же и правда смешно: человек с той стороны мрака, Дионис, вернувшийся из Аида, с виноградной лозою, наконец глядит не на звезды, а таращится вниз. И в этом, а ни в чем ином его и твое спасение перед лицом смерти и забвения.

Между тем был еще один ночной полет в этой истории. Он, как и голос летчика-мыслителя, как и труба Гиллеспи, может быть отнесен к разряду «трофейного». Не мог Бродский не держать, пусть подсознательно, в голове «Песенку бомбардировщиков» – фокстрот в исполнении Эдит и Леонида Утесовых. Сочинили его Гарольд Адамсон и Джимми Макхью на основе двух эпизодов в воздушной войне союзников против Гитлера.

Эпизод первый. 1 февраля 1943 года в небе над Тунисом немецкий истребитель протаранил американский бомбардировщик B-17 (по прозвищу «Летающая крепость»). У самолета были полностью оторваны левый горизонтальный стабилизатор и руль высоты, два правых двигателя вышли из строя и встали, в левом двигателе появилась серьезная утечка масла (а всего-то двигателей, как и пропеллеров, было четыре, по два на каждом крыле). Вертикальный руль был поврежден, фюзеляж пробит насквозь и держался на чудом уцелевших кусках конструкции. Радио, электрические и кислородные системы тоже были повреждены. Возвращались они два с половиной часа. Дошли. Самолет сел на ближайшем английском аэродроме, не долетев до своей базы всего 40 километров. Ни один из членов экипажа даже не был ранен. После приземления хвостовая часть самолета все-таки рухнула на землю.

Эпизод второй. Еще один B-17 тремя неделями позднее попал под серьезный зенитный обстрел. Самолет получил повреждения руля управления и носа, двигатель № 3 получил пробоину маслопровода и горел. Когда самолет подлетал к берегам Британии, командир корабля сказал команде по радио: «Те, кто хочет, пожалуйста, молитесь». Все кончилось так же благополучно.

Песня Адамсона и Макхью стала хитом в исполнении Анны Шелтон с оркестром Глена Миллера. Полтавская база союзников заразила мелодией и легендой и наши ВВС, вскорости песня была переведена Самуилом Болотиным и Татьяной Сикорской. А далее – Утесов и всесоюзная слава на многие годы. Что же очаровывало?

По-английски песня называется «Flying in on a Wing and a Prayer» – «Возвращаясь на одном крыле и молитве». Правда, самое трогательное «пожалуйста, молитесь» – неясно, вежливость (и тут тоже она уместна!) или мольба – не вошло в текст. У нас это перевели как «На честном слове и на одном крыле». И то и другое название стало поговоркой. Итак, русский перевод:

Был озабочен очень воздушный наш народ:К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,И вот без пяти четыре услышали слова:«Мы летим, ковыляя во мгле,Мы ползем на последнем крыле.Бак пробит, хвост горит и машина летитНа честном слове и на одном крыле…Ну, дела! Ночь была! Их объекты разбомбили мы дотла.Мы ушли, ковыляя во мгле, мы к родной подлетаем земле.Вся команда цела и машина пришлаНа честном слове и на одном крыле».

В этой песне удивительно все: первый куплет, исполняемый у нас дочерью Утесова, поется фактически на одной ноте, передавая монотонность военных радиосообщений. От музыки здесь, как и от слов, возникает