Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

как же точно уловил Довлатов эту грусть – жалость, заботу; не о себе даже – о ком-то близком, том самом друге, что «идет по лесу на бровях»: «В конце же, цитируя Уфлянда, хочу многозначительно и грустно спросить: „А чем ты думаешь заняться, / Когда настанут холода?“». Эти строки, неожиданно грустные и в стихотворении Уфлянда, и в эссе Довлатова, снова напоминают о Шекспире:

«Мария: И все равно за такую долгую отлучку тебя повесят. Или выгонят. А какая тебе разница – выгонят тебя или повесят?

Шут: Если повесят на доброй веревке, то уже не женят на злой бабе, а если выгонят, так летом мне море по колено».

Да, сейчас тепло, а значит, и море, окружающее Иллирию, по колено. А если начнутся холода… Да, оказывается, и шут уязвим. Уязвим – но непотопляем. Вслед за пушкинским Вальсингамом герои Уфлянда из постановки по рождественским сказкам Диккенса поют:

Пусть льется дождь, висит туман,деревья пусть дрожат от стужи,стучится холод к нам в дома,мы знаем, чем согреем души.Наш гость под вечер неизменный –кубок пенный!Да и в другое время сутокне враг нам пенный кубок!

А «Баллада об очаге» – вообще гимн чудаков:

…Косец скажет грозно: «Твой час!»А мы усмехнемся: «Нелепость!»Нет, это не блажь англичан.Наш дом – это лучшая крепость.У нас в каждом доме очаг.Да здравствует дом и очаг!..

Танцоры Уфлянда выкидывают мебель, но не рушат стены и не зарятся на очаг. Возможно, поэтому в «Рок-н-ролле», как и в «Постоянстве веселья и грязи», конца нет. Это музыка не только одной странной семейки, но и всего мира. Она звучит отголоском не только Армстронга, Хармса и битлов, но и заключительной песни Фесте (я уверен, что Уфлянд держал ее в уме). Она как раз о том, чтó грозит шуту в комедии, – о холодах. Оказывается, мы не в солнечной Иллирии, где никогда не переведутся вино, любовь и смех и «пахнет луком поджаренным», как в раю Уфлянда, а в Англии – стране, где остроумцам и весельчакам вовсе не так вольготно:

Когда я был и глуп и мал –И дождь, и град, и ветер, –Я всех смешил и развлекал,А дождь лил каждый вечер.Когда я достиг разумных лет –И дождь, и град, и ветер, –Наделал соседям я много бед,А дождь лил каждый вечер.Когда я ввел жену в свой дом –И дождь, и град, и ветер, –Пошло все в доме кувырком,А дождь лил каждый вечер.Когда я стал и стар и хил –И дождь, и град, и ветер, –Я эль с утра до ночи пил,А дождь лил каждый вечер.Был создан мир бог весть когда –И дождь, и град, и ветер, –Но мы сюда вас ждем, господа,И смешить хотим каждый вечер[2].

После старости, как и в «Рок-н-ролле», наступает не смерть, а выход из роли, обращение к зрителям и миру: «Был создан мир бог весть когда – / И дождь, и град, и ветер, – / Но мы сюда вас ждем, господа, / И смешить хотим каждый вечер» – или «Рокенролл, друзья, танцуем / Все мы неспроста, / И его рекомендуем / Всем, от трех до ста».

Это «неспроста» великого мастера рифмы Уфлянда – не только для рифмы, и неспроста прямо не перекликается ни с одной строкой стихотворения. Это намек на то, что происходит за раскрашенной палаткой или иным театральным задником. Нет, ничего слишком «серьезного и искушенного». Возможно, как в «Песне о славных танцорах»: «Покамест / пора не придет / расставаться». Возможно, как в более взрослой песенке: «…Днем, ночью, в вечер, утром / Люби. Любовь есть долг. / И в срок ты станешь трупом, / Любезный Эмпедокл. ‹…› В премудрости будь глупым. / И святостью греши. / Во зле будь добр. И трупом / Скорее стать спеши». Возможно, как в последнем слове «Двенадцатой ночи», следующем сразу после песенки Шута: Уходит. Уходить в сто лет следует тоже приплясывая. Вообще уходить. «Никогда не поздно плясать рок-н-ролл, пока ты жив», – пел Иэн Андерсон из «Джетро Талл», а он в этом кое-что смыслил.

Прозрачное лезвие

«Июль» Татьяны Галушко

ИЮЛЬПтицы лелеют птенцов,Чтобы на унцию снегаКрови пунцовой теплоТысячекратно пришлось.Вьюга проверит юнцов,Вьюга в июле бесследна,Лезвие, словно стекло,Летом прозрачно насквозь.Разве нас вьюги убьют?Кто мне в расцвете, как цензор,Напоминает о них,Кто мне над ухом звенит!Друг еще друг, а не БрутМесяц пока еще – Цезарь.Плод ни один не поникСолнце проходит зенит[3].1963

Заглавие, первая и две последние строки настраивают на идиллический лад: лето, солнце, птенцы. При транспозиции из июля в май созвучно Плещееву: «Травка зеленеет (плод ни один не поник), солнышко блестит (солнце проходит зенит), ласточка с весною (птицы лелеют птенцов)…» Но если вместо музыкальных упражнений заглянуть в словарь языка Пушкина, картина мрачнеет. Самые известные птенцы – те, что гнезда Петрова. Вскоре после них: «Шары чугунные повсюду / Меж ними прыгают, разят, / Прах роют и в крови шипят. / ‹…› / И смерть и ад со всех сторон». Далее менее известное, из черновиков к шестой главе «Онегина»: «Но если Жница роковая, / Окровавленная, слепая, / В огне, в дыму – в глазах отца / Сразит залетного птенца!» (здесь птенец – подпоручик Александр Строганов, которому ядром оторвало голову за месяц до взятия Парижа). И наконец, из «Песен западных славян»: «Слышит, воет ночная птица, / Она чует беду неминучу, / Скоро ей искать новой кровли / Для своих птенцов горемычных. // ‹…› // Тут он видит чудное виденье: / На помосте валяются трупы, / Между ими хлещет кровь ручьями, / Как потоки осени дождливой. / Он идет, шагая через трупы, / Кровь по щиколку ему досягает…» В трех из пяти случаев у Пушкина птенцы (да, слово это употреблено им всего пять раз) соседствуют с кровью. Почему? И находилась ли Галушко под пушкинским обаянием, когда продолжала первую строку: «Чтобы на унцию снега / Крови пунцовой тепло / Тысячекратно пришлось»? Или это было обаяние Бродского: «…в вечернем небе высоко / птенцы, а я смотрю. / Но что-то в этом от того, / чего я не люблю» («Романс Коломбины» из «Шествия»). Оба сближения неслучайны. Пушкин был рядом с ней всю жизнь, и дело тут не только в доме на Мойке, где служила Татьяна Галушко. Бродский был младшим сверстником, близким другом. Их стихи писались и бытовали рядом друг с другом.

Итак, птенцы и кровь. Если еще точнее, рецепт «на унцию снега взять 25 литров крови артериальной» не может не напомнить тютчевское:

О жертвы мысли безрассудной,Вы уповали, может быть,Что станет вашей крови скудной,Чтоб вечный полюс растопить!Едва, дымясь, она сверкнулаНа вековой громаде льдов,Зима железная дохнула –И не осталось и следов.

Что это? Неужто новых декабристов готовила? («Я наведу литое дуло / На императорский плюмаж, / Я говорю: „Ах, пуля-дура, / Будь умница и не промажь!“» – из стихотворения