Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

возьмет Наташа, матушка, голубчик, да еще и самому запеть!

И об этом у Случевского:

Тяжелый день… Ты уходил так вяло…Я видел казнь: багровый эшафотДавил как будто бы сбежавшийся народ,И солнце ярко на топор сияло.Казнили. Голова отпрянула, как мяч!Стер полотенцем кровь с обеих рук палач,А красный эшафот поспешно разобрали,И увезли, и площадь поливали.Тяжелый день… Ты уходил так вяло…Мне снилось: я лежал на страшном колесе,Меня коробило, меня на части рвало,И мышцы лопались, ломались кости все…И я вытягивался в пытке небывалойИ, став звенящею, чувствительной струной, –К какой-то схимнице, больной и исхудалой,На балалайку вдруг попал едва живой!Старуха страшная меня облюбовалаИ нервным пальцем дергала меня,«Коль славен наш Господь», тоскливо напевала,И я втори́л ей – жалобно звеня!..

Ну как же тут не вспомнить еще раз Николеньку Ростова: «И он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. – Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!» (Курсив в обеих цитатах мой. – Б. Р.)

«После казни в Женеве» созвучно не только Толстому, но и Асаеву? Да, музыка может быть и казнью и пыткой. Как лучше сгинуть: под лихой вальс в лагерном шуме, при закрытии сезона (сезона жизни?) или вот так: «Меня коробило, меня на части рвало, / И мышцы лопались, ломались кости все… // И я вытягивался в пытке небывалой / И, став звенящею, чувствительной струной, – / ‹…› / На балалайку вдруг попал едва живой!» Выбирай что хочешь: палач, отирающий кровь полотенцем, или пьяный ефрейтор, вставляющий последний патрон для контрольного выстрела. «Коль славен наш Господь», заживо вытянутое из человеческих жил, или вальс-расстрел на тюремном плацу.

Музыка и у Случевского и у Толстого – дело серьезное. Вспомним еще одно хрестоматийное. Вечером на балу герой влюблен под уносящие от мира звуки струнного оркестра. На следующее утро он видит отца своей возлюбленной, вчера вызвавшего бурю умиления. «Когда я вышел на поле, ‹…› я увидал ‹…› что-то большое, черное и услыхал доносившиеся оттуда звуки флейты и барабана. В душе у меня все время пело и изредка слышался мотив мазурки. Но это была какая-то другая, жесткая, нехорошая музыка». Что увидел рассказчик, повторять не будем. Важно, что рядом с убиваемым человеком шел, исполняя некую важную роль, отец возлюбленной. «Шествие стало удаляться, все так же падали с двух сторон удары на спотыкающегося, корчившегося человека, и все так же били барабаны и свистела флейта, и все так же твердым шагом двигалась высокая, статная фигура полковника рядом с наказываемым. Вдруг полковник остановился и быстро приблизился к одному из солдат.

– Я тебе помажу, – услыхал я его гневный голос. – Будешь мазать? Будешь?

И я видел, как он своей сильной рукой в замшевой перчатке бил по лицу испуганного малорослого, слабосильного солдата за то, что он недостаточно сильно опустил свою палку на красную спину татарина».

Вот она, музыка! Прав был Позднышев: «В Китае музыка государственное дело. И это так и должно быть. ‹…› Эти вещи можно играть только при известных, важных, значительных обстоятельствах, и тогда, когда требуется совершить известные, соответствующие этой музыке важные поступки». Вот-вот. Расстрел, например.

О музыке страдания и неизбежной смерти говорит и песенка о песенке «На сопках Маньчжурии» Галича. В шалмане появляется шарманщик с обезьянкой, и «глаза ее жуткие / Выражали почти человечью отчаянность, / А шарманка дудела про сопки маньчжурские, ‹…› // ‹…› // А часов этак в десять, а может, и ранее, / Непонятный чудак появился в шалмании, / Был похож он на вдруг постаревшего мальчика». И просит: «Если есть „боржом“, то ради Бога, / Дайте мне бутылочку „боржома“… / ‹…› /– Спите, герои русской земли, / Отчизны родной сыны». Так же как Галич посвящает песню Зощенко, Асаев посвящает песню Шаламову. И у Галича и у Асаева – о смерти и музыке. А музыка шарманщика – тот самый вальс, в котором поется о попавшем в японское окружение 214-м Мокшанском пехотном полку. Единственное поэтичное в этой истории – сюжет с полковым оркестром. Когда заканчивались боеприпасы, командир полка отдал приказ: «Знамя и оркестр – вперед!» Капельмейстер Шатров (уцелевший и в будущем – автор музыки вальса) вывел оркестр на бруствер окопов, велел играть боевой марш и повел оркестр вперед за знаменем полка. Воодушевленные солдаты ринулись в штыковую. В ходе боя полк под музыку оркестра непрерывно атаковал и в конце концов прорвал окружение. Из 4000 в нем осталось 700 человек. Из музыкантской команды – семеро. Галич рассказал о двух смертях – общей и славной для Мокшанского полка и медленной, позорной – для прапорщика Зощенко. И все под шарманку.

Музыка, как известно, разворачивается во времени. Казнь у Асаева фантастична еще и по времени суток. Открыто казнят по утрам, тайно – ночью. Почему же тут «виноват – / Ранний ноябрьский закат»? Это могло быть и собственным видéнием поэта, и перекличкой с Блоком:

В черных сучьях дерев обнаженныхЖелтый зимний закат за окном.(К эшафоту на казнь осужденныхПоведут на закате таком.)

Почему же так вышло, что не виноват никто из людей? Горький опыт охранника? Надмирный взгляд, для которого и жертвы и палачи – лишь орудия некоего рока, облеченного в закатные ризы? Это так же, как у Случевского, где эшафотом становится «тяжелый день», что «уходил так вяло». А сцена для казни – равнодушно или лицемерно-участливо глядящая на творимое людьми – не самый ли главный палач?

И швырял танцевавших на мерзлый асфальт,И облизывал лица, дождями смывая следы,Злой ноябрь, и строчил разыгравшийся альт,И глумилась преступница-осень над этой бедой,И, шаля, засыпала расстрелянных прелой листвой…Спел последние такты гобой…

У Асаева ноябрь, вечер, закат – соучастники, а осень – преступница. Нет, это не она стреляла по арестантам, так же как у Случевского не «тяжелый день» отрезáл голову и вытягивал жилы. Их преступление, возможно, страшнее – глумится осень, засыпая листвой убитых, глумится день, отдавший зрителя казни на струны для балалайки. Да и лейтенант с кнутом, и ефрейтор, и пьяные солдаты – только исполнители ролей в этой фантасмагории. Так же как их жертвы. Преступен сам миропорядок. Преступна важнейшая часть его – сердце, в котором – возможно, и нигде больше – происходит эшафодаж. В этом, как мне кажется, и согласие, и продолжение скрытого спора с Шаламовым, который понимал зло антропологически. Асаев (не всегда, может, лишь в этом стихотворении) видит зло даже в спасительных для Шаламова природе и искусстве.

И что-то все-таки в этом макете мировоззрения не клеится. В финале: «Где-то под Шуей прапор бушует / За недоигранный такт». Кто недоиграл? Это как полковничье «Я тебе помажу ‹…›. Будешь мазать? Будешь?»? Может, кто-то из пьяных солдат не решился на убийство и промазал по арестанту? Что ж, и такой ответ годится.

Или как у Толстого: «музыка только раздражает, не кончает».

Что Бетховен, что