Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

владыками их не зови…». Детская логика, которой Олег Григорьев владел лучше взрослой. То есть единственное отличие глобуса от Земли – материал. И почему-то в этом ответе учитель нашел что-то достойное оценки «удовлетворительно». Что ж тут удовлетворительного? С первой отметки учителя, не оценившего удивительной метафоры «чучело Земли», мы встали на сторону школьников, и вот теперь учитель окончательно утверждается в статусе зануды, ибо что поэтического в «только» картоне? Да и в абстрактной «настоящести»?

Ответ «–Я знаю, синее – это вода, / А коричневое – это земная корка» – тоже почему-то кажется женским. Синее – это еще и небо, и «шар голубой», под которым «кавалер барышню хочет украсть». И весь мир (не только земной шар): «Мир был, как глобус, синь и кругл» (тоже из Олега Григорьева). А «земная корка» (на первый взгляд, просто наивное осмысление земной коры) говорит о хлебе. В реплике нет абстракции, нет внешнего (голова, картон, чучело) описания предмета. Это реплика художника. Тут господствует импрессионизм (только цвета) или конструктивизм (монтаж). И еще надо услышать это вдохновенное «Я знаю…». Первые ответы были спокойнее. Может, для того чтобы их придумать, не нужно было много времени, они, как говорится, от зубов отскакивали, как острóта («чучело», «голова») и как нечто вызубренное, но непонятое («только картонная»). И вот за время этих семи реплик какая-то девчонка присматривалась к показанному учителем портрету, и в ней оживал «анамнесис» – «припоминание». Пока еще смутное, но в этой смутности и скрыто притяжение. И вот, не успев додумать, доприпомнить, но уже чувствуя, что истина рядом, она выпаливает: «Я знаю…» И учитель, надо отдать ему должное, чувствует то же самое и, лишь защищая науку от поэзии (действие опять же воистину платоновское), ставит не высшую оценку, а всего лишь четверку. Это вроде как и долг его. Стихотворение здесь переламывается: познание соединяет, а не противопоставляет учителя и учеников. Благода-ря ничего не значащему монтажу синего шарика и хлебной корки открывается почти блоковский взгляд на мир, как при поломке зонтика:

Тушил я пожар зонтом.Ну что же, – гори, мой зонт!Вместе с зонтом сгорел дом,Впереди открыт горизонт.

Пятый же ответ, очевидно понятный и в детской и во взрослой логике, разделен на части. Первая: «модель Земли, / Только уменьшенная в сто раз». Модель, по сути, от чучела отличается только масштабом. Видно, что эта девчонка (опять почему-то девчонка) умеет слушать не только учителя, но и товарищей, что бывает весьма редко. Начало ее ответа – чуть переделанный ответ на единицу (самый остроумный из всех пока). Строя вторую часть ответа, она явно ради учителя говорит про микроскоп (как раньше – про модель): «Если посмотреть в микроскоп, / Можно увидеть себя и весь наш класс». Каким бы учитель ни был, ему, как и троечнице, ответившей про картон, вряд ли понятно, чтó можно увидеть в микроскоп, глядя на глобус. Для этого нужно быть, как импрессионистка-четверочница, внимательной, тихой, тревожной. Тогда получается что-то, напоминающее Ходасевича:

На спичечной коробке –Смотри-ка – славный вид:Кораблик трехмачтовыйНе двигаясь бежит. ‹…›И я, в руке Господней,Здесь, на Его земле, –Точь-в-точь как тот матросикНа этом корабле.Вот и сейчас, быть может,В каюте кормовойВ окошечко глядит онИ видит – нас с тобой.

Спичечный коробок у Ходасевича – как глобус у Олега Григорьева: чучело или модель. Только у Ходасевича заглянуть в мир извне может один Господь, а у Олега Григорьева явно в классе есть микроскоп, через который полюбоваться сам собой может «весь наш класс», в который включен даже учитель.

Часть третья, окончание ответа, кажется понятным, но «это круглая карта, / Внутри пустая» – в точности такая же логика, как у троечницы. Карта не может быть ни круглой, ни пустой. По-взрослому. Но не для этих школьников и даже не для их учителя, поставившего пятерку. Нормально! Круглая, пустая – это вот что:

Григорьев Олег ел тыквуИ упал в нее с головой.Толкнули ногой эту тыкву.Покатили по мостовой.Катилась тыква под горуКилометра два или три,Пока этот самый ГригорьевНе съел ее изнутри.

Круглое, шарообразное для Олега Григорьева – детское. «Один человек доказал, что Земля – это куб. / А другой умер от прикосновения детских губ». Для умершего, думается, мир был шаром, может быть, и синим, как в песне о кавалере и барышне или «Смерти комиссара» Петрова-Водкина.

И кода: «Ее можно пальцем вращать». Только ли для рифмы «пять» здесь этот глагол? Девочка сталкивает безмерное с домашним, маленьким: пальцем вращать – это же почти играть, ну как с юлой, например. И как тут не вспомнить хрестоматийное:

Случайно на ноже карманномНайди пылинку дальних стран –И мир опять предстанет странным,Закутанным в цветной туман!

Тумана вроде бы тут нет, но если начать «вращать» – еще как появится!

Мир – причем и микроскопически ближний, и загадочный, и их соединение – вдохновляли Олега Григорьева:

Пузырящаяся при дожде вода,Со всех сторон окруженная сушей,Где гуляют стада,Растут города,Где леса и поля,Пионерлагеря,НазываетсяЛУЖЕЙ.

Лужа и ее окрестности так же загадочны, как и глобус. Эта загадка тоже соединяет непостижимо огромное с прозаически малым, даже ничтожным. Лужа (как и глобус) с ее микрокосмом и макрокосмом наталкивает на мысль о «Мочащемся пролетарии» Сергея Стратановского:

…И в вытрезвителе,мочась сквозь небо ночиНа свой завод, на прорву трубТы лежишь, чернорабочийБезобразен, темен, грубИ в твоем духовном взореЦехи, трубы человеки,А моча уходит в рекиА после в Неву и мореВ огромное, чистое мореГде чайки кричат над водой

Да, вытрезвитель, цеха, трубы – все это из арсенала «взрослой» поэзии Олега Григорьева. Но слова хорошистки-импрессионистки, уводящие от картона (рукотворного) к коричневому и синему Божеского мира, приближаются к морскому финалу, возвышенному и дальнему.

Такая драматичность открывает некоторые истоки григорьевского стихотворения в поэзии вообще. Баллада (вопросы – ответы)? Или просто спор, диспут в стихах, ведущий род от поэтического состязания Гомера с Гесиодом? Если говорить о стихах-современниках «Глобуса», то снова вспоминается Стратановский:

1-й мистик:Мне Бог сказал, что Он не человекА заколоченный ковчег2-й мистик:Мне Бог сказал, что Он могучий газИ студень из бесцветных глазМатематик:Он – совершенный мозг,Он – всемогущий лобИз формул мост,из чисел небоскребКолхозник:Неправда! Бог – небесный человекОн попросился на ночлегКо мне сегодняБогослов:Вот умаление ГосподнеБог стал ничтожен, нищ, убогНо даже в рубище, Он – Бог ‹…›

Интересно, что последним звучит свидетельство:

Мне Бог сказал, что Он – могучий шарИ в недрах вещества – пожар(«Диспут», 1979)

Шар, с которого начинался «Глобус», прерывает диспут у Стратановского. Как только произнесено это слово, в спор вмешивается скорбный председательствующий: «Увы, нам истина не светит / Она пугливей, чем испуг / И как библейский скорбный ветер / Спор возвращается на круг».

Смешно сравнивать диспут о Боге со спором о глобусе. Но ведь во всех ответах у Олега Григорьева глобус – не только шар на колу, он и весь мир, и кораблик, в который заглянул Господь, и пылинка на ноже, особенно под микроскопом. Сходство стихотворений еще в том, что, хотя у автора