Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

/ то пела б вслед, не открывая глаз».

Обращение Попугая со словом необычно. То, как он перебирает слова («Как свои шелковые перья, / Упустит – и опять поймает, / Укусит и опять подбросит»), вызывает мысль о другом его родственнике в поэзии Шварц: «И, как орел, она (жизнь. – Б. Р.) несет меня / Знакомыми зелеными морями, / Уронит и поймает вновь, дразня, / И ластится румяными когтями». В ее мире величайшее могущество всеобщего закона (орла) почти неотличимо от величайшей беспомощности жертвы (попугая). Но осанка гордая у обоих, потому что оба не способны, да и не удосуживаются понять ужас смерти.

Говоря о важном перебирании шелковых перьев среди океана, трудно не вспомнить: «Позвольте еще вас спросить, так, хотя бы в виде простого любопытства: изволили вы ночевать на Неве, на сенных барках? ‹…› Действительно, на его платье и даже в волосах кое-где виднелись прилипшие былинки сена». Былинки эти, да, пусть и поплоше шелковых перьев, все же сродни им. Мармеладов ночует на Неве (снова вода), и гамма его внеш-ности тоже попугайская: «с отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым ли-цом и с припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки (курсив мой. – Б. Р.)». Сравни: «Зажаты в желтых лапах… // ‹…› // …Комочек красно-золотистый, / Зеленый и голубоватый».

И глядит Мармеладов попугаем: «привычно и даже со скукой, а вместе с тем и с оттенком некоторого высокомерного пренебрежения» – «Как сердце трогает надменность / Существ беспомощных и слабых».

Неуместный в океане пестрый наряд – что это, как не огненное перо на шляпке и омбрелька Софьи Семеновны?

Мармеладов привык всех развлекать в том самом трактире, его аудитория постоянна, как команда и пассажиры корабля для попугая. «Его разговор, казалось, возбудил общее, хотя и ленивое внимание. Мальчишки за стойкой стали хихикать. Хозяин, кажется, нарочно сошел из верхней комнаты, чтобы послушать „забавника“, и сел поодаль, лениво, но важно позевывая. Очевидно, Мармеладов был здесь давно известен». «Забавник» – слово и для человека и для птицы найдено.

Образы и мысли Достоевского часто гостят в стихах Елены Шварц: «Чахоточный, всё простужался он, / И в нем процентщицу убил Наполеон» или:

У Никольской видят колокольниПритулился, согнувшись, нищий,Он во сне к небесам тянет руку,Стоя спит, горький.‹…›Ладонями захлопал в бока гулкоИ, восторгом переполненный тяжким,Взял и кинулся в неглубокийКанал Крюков.

А вот и мармеладовская заветная идея:

– Это очень ясно, просто:Бесконечна его милостьИ любовь несправедлива,Я ее не заслужила,Потому он и простит. –Тихо-тихо, низко-низкоПролетел лиловый голубьНад зеленою скамейкой.

Слова Мармеладова, так же как перья-слова Попугая, при всей своей пошлой цветистости, изношенности получают особенное, роковое значение. Это предсмертная исповедь, хоть и говорится местами «речисто и бойко».

Перед закатом произносит у Шварц свои последние слова и зажаренный на медленном огне английский врач Елисей Бомелий, «который сперва ревностно служил Грозному, изобретая яды для его врагов, а потом, обвиненный в предательстве, был казнен тем мучительным способом, о котором здесь говорится» (автокомментарий):

Когда же сняли головню еще живуюИ, веки приоткрыв, она шепнула: «Oh, my Lord»,То солнце глухо-красное скользнулоБыстрей, чем можно, под московский лед.

Еще один герой, ночевавший, как Мармеладов, на сенных барках: «…спал / У невской пристани». Обреченность его узнаваема: «…На звере мраморном верхом, / Без шляпы, руки сжав крестом, / Сидел недвижный, страшно бледный / Евгений». Попугай точно так же недвижен в клетке на доске среди океана. Как и Евгений, он «толкует громко сам с собою». Оба бунтовщики. Только Попугай бунтует не гневным шепотом, а перьями-былинками, песнями, рассуждениями, доверчивостью детской. Стоп, но ведь всем ясно: Попугай не понимает, что говорит, просто повторяет заученное, как попугай. Почти автомат. Правда, у него, в отличие от «черного ворона, черного дьявола», разоблаченного Николаем Глазковым в 1938 году, есть жесты и взгляды: «Упустит – и опять поймает, / Укусит и опять подбросит. // ‹…› // Бормочет он, кивая… // ‹…› // Косит он сонным глазом…» Связано ли это со смыслом его речей? Вот другие птицы Шварц имеют собственные, непереводимые на человеческий языки-голоса:

Они вскричат, как иноверцыНа безъязыких языках.Толкаясь, вылетят ониИ защебечут, залопочут,Заскверещат и загогочут.И горл своих колышут брыжи,И перья розовые сыплют.

Попугай не из этой компании. Их выпустили из клеток, а он не помнит, возможно, и жизни без клетки. Он не чирикает и не скверещит, он издает хоть и человеческие, но бессмысленные, зазубренные звуки. Мы колеблемся между полной бессмыслицей (что, вероятно, под черепом Попугая) и жутким откровением (то, что мы знаем о Попугае). «Последняя вспышка нашей речи вдали от всякого смысла ‹…›. Последняя вспышка нашей глупой, почти пародийной, крохотной и доверчивой жизни» (Ольга Седакова).

Тут вспоминается еще и воробей, спасенный Музами, как и Попугай, для гибели:

Видим – на льдине живой воробейОледенелый.Мы и согрели его собой,Синими языкамиМолний живых, и на свет голубойДале рванулись.А он плывет там и поетНа девяти языках,С синим огнем в ледяной голове,Невидимым в очах.Когда он повис на гребнеНа клочке ломаемой льдины,Лопнуло накрест в подвалах ЭребаСердце седой Прозерпины.

Говоря о Попугаевом семействе, надо бы назвать родоначальников, самых главных русских попугаев XX века, оба англоязычные, оба из «Библиотеки приключений»: Попка со своим знаменитым маршаковским стишком: «Бедный Робинзон Крузо! / Бедный Робинзон Крузо! / Он жилет себе сшил / Из шерсти и жил, / Чтобы прикрыть себе пузо. / Бедный Робинзон Крузо! / Бедный Робинзон Крузо!» и Капитан Флинт с не менее знаменитыми пиастрами. От первого пошла сентиментальная линия в нашем Попугае (Бразилия, любовь, мулатка). Это экзотическая чувствительность не чужда поэзии Шварц:

В Сингапуре пестрых днейВ розовой кружася лодке,По волнам веселой водкиЯ ныряла средь теней,Счеловеченных неловко.

От Капитана Флинта – линия брутальная («бедный попка водки хочет»; «Год дэм!..»). Но есть и третья линия, исключительно интеллигентная: «Бормочет он, кивая: / Согласен, но, однако… / А впрочем, вряд ли, разве, / Сугубо и к тому же…» – тут уже угадываются интонации не Мармеладова, не бедного Евгения, а Поприщина: «Странные дела делаются в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. Пишут, что престол упразднен ‹…›. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна должна взойти на престол. Не может взойти донна на престол. Никак не может. На престоле должен быть король. Да, говорят, нет короля. Не может статься, чтобы не было короля. Государство не может быть без короля. Король есть, да только он где-нибудь находится в неизвестности. Он, статься может, находится там же… (курсив мой. – Б. Р.)». И если приключенческо-пиратский репертуар еще как-то уместен в терпящей бедствие клетке, то эти штатские «Сугубо и к тому же…» остро ранят своей неуместностью. И открывается еще один предок Попугая, чья «песня военна» сейчас ни к чему, что ты заводишь ее? Ведь и он тоже никак не может взять в толк, что не время и не место петь здесь, рядом со смертью. И вся