Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский

Мишин, как Фет и Фесте, сам не знает, чем кончится начатое, и зачастую это неважно. И это не прием, скорее что-то подобное джазовой импровизации. Это заложено в сущности музыки – она живет во времени. Натюрморт и портрет помещены в пространстве. Стихи посередине. Они дают зрительный образ или мысль, но разворачивают их во времени. Законченных мыслей мало, а отрезков мышления – бесконечное множество. Поэтому у Мишина столько стихов. Он как бы анти-Тютчев или анти-Баратынский. Хотя мысль в мишинских стихах почти всегда присутствует, он поэт-антимыслитель. Из картин Мишина мысль тоже ускользает, вильнув хвостиком. Вспоминается его офорт «Древо». Огромное дерево без единого листочка. На нижней ветке висит несколько петель. Под ними валяются колесо и череп. С другой стороны летают вороны. Несмотря на жутковатые аллюзии, гравюра вовсе не кажется мрачной: приятно разглядывать переплетения голых ветвей, маленькие предметы и птиц у ствола и корней, как нравится в детстве разглядывать карту мира: интересно и спокойно. Похоже, что «Древо» воплощает «значащее отсутствие» (термин Рида Грачева): то, что осталось от некого события, явления, человека, зверя, растения, – след, без памяти о котором мир потерял бы смысл. В этом «Древе» художник говорит именно о такой животворящей памяти. Жизнь ускользнула, но зрелище ее покинутого дома доставляет радость и спокойствие – жизнь продолжается. А вот в стихах (песенках) Мишина-шута мы видим жизнь не остановленной, а бегущей мимо нас, иногда от нее отваливаются сентенции, замечания, советы, они заставляют на мгновение отойти в сторону и задуматься.

Песня, с которой мы начали, «с кем ты живешь?», перемигивается с песней о значащем отсутствии:

пока живы наши друзья,живы мы,они отдали часть себянам взаймы,даже перейдяиз полюса света в полюс тьмы,с нами будут наши друзья,с друзьями – мы,иначе нельзя.

Но и этот бег музыки-мышления не бесконе-чен. Стареет человек, стареет Вселенная:

краски сгущаются, меркнут,торчат на вещах, непомерно.краска вживается в краску,значит уже под завязку –времени сгустки и кровина перемычках и кровле,не соскрести, не размазать,не довести до экстаза.

Шут, пропев последний куплет, уходит со сцены:

…интроверт, эпикуреец,пришелец, выходец, урод,неисправимый пустомелец,держи фасон, спасай живот.в последний бой никак собраться,на предстоящий полигон?– о, рад стараться! рад стараться!низкий поклон и вышел вон.

В этот момент в Мишине просыпается художник, мастер композиции, изучивший мир и постигший его строй: стул и башмак, картина и кровать. Он знает, что, если шут и ушел, спектакль продолжается, пока живут рядом друзья, вещи, люди, собаки, соседи и любовницы. Песенка звучит уже из-за занавеса:

случилось так бежал бегомчерез поле за бугромна поезда прилегающим лескомторопился он пешкомшли порознь.потом другие поездакурсировали сквозь годане так лимы познакомились тогдаи стали не разлей водаважна любая ерундав спектакле.

Oceano nox

«Попугай в море» Елены Шварц

ПОПУГАЙ В МОРЕВот после кораблекрушеньяОстался в клетке попугай.Он на доске плывет – покудаНе заиграет океан.Перебирает он слова,Как свои шелковые перья,Упустит – и опять поймает,Укусит и опять подбросит.Поет он песню о мулаткеИль крикнет вдруг изо всей мочиНа самом на валу, на гребне,Что бедный попка водки хочет.И он глядит так горделивоНа эту зыбкую равнину.Как сердце трогает надменностьСуществ беспомощных и слабых.Бормочет он, кивая:Согласен, но, однако…А впрочем, вряд ли, разве,Сугубо и к тому же…На скользкой он доскеСидит и припевает,Бразилия, любовьЗажаты в желтых лапах,Косит он сонным глазом,Чтоб море обмануть:Год дэм!.. В какой-то мереИ строго говоря…А волны все темней и выше,И к ночи океан суровей,Он голову упрячет в перьяИ спит с доверчивостью детской.И растворяет тьма глухаяИ серый океан косматыйКомочек красно-золотистый,Зеленый и голубоватый.1985

«Когда я выходила из магазина на 1-й Красноармейской, увидела, что все смотрят в сторону собора. А он полыхал. Полкупола уже сожрал огонь. Движение перекрыли. Тушить начали поздно. Да и это было невозможно. Если бы вертолет сразу прилетел… Но его не было. Я, конечно, сразу вспомнила свой пожар, и тело вспомнило отравление. Голова закружилась. И как-то это было невероятно. Купол все разгорался, обнаружилась сетка конструкции, она накалялась, золотела, как золоченая птичья клетка» (Елена Шварц. Дневник. 25 августа 2006).

Начать стоит именно с клетки, потому что в стихотворении она появляется на долю секунды раньше своего обитателя. А у него, интересно, клетка была золоченая? И, что не менее важно, деревянная или железная? Для огненной смерти это почти все равно. Но не для водной. Ведь в одном случае клетка еще поплавает, а в другом – сразу на дно. И у Блока тонет золоченая клетка с заморскими гостями (почему бы не с попугаями, не все же сирины да алконосты?): «Когда эти нити соткутся в блестящую сетку, / И винные змеи сплетутся в одну бесконечность, / Поднимут, закрутят и бросят ненужную клетку / В бездонную пропасть, в какую-то синюю вечность». Кажется, и Шварц там побывала: «Когда встретимся с тобой / В синей-синей бездне». Правда, у Блока население клетки вроде бы спасается на краю (на доску, что ли, перебрались?). А у Попугая Шварц положение сложнее: его клетка еще не утонула. Все остальные, наверное, погибли. Но Попугай спасен всего лишь до ночи, до океанского волнения. Окажись он на доске без клетки, ведь улетел бы. Но нет. Он сращен со своей мрачной, не птичьей судьбой: «И птица над заливом / Летает как тюрьма» (Сергей Стратановский). Клетка была его невольным образом жизни, теперь она образ его смерти.

Пока он пощажен. Для чего? Миссия? Прокричать, «что бедный попка водки хочет»? Раньше он развлекал команду и пассажиров. Чем он хуже Ариона: «А я – беспечной веры полн, – / Пловцам я пел…» И точно так же, не стесняясь отсутствием слушателей, он поет гимны прежние: «Бразилия, любовь». У пушкинского героя есть будущее – солнце предвещает день, у Попугая впереди только смерть – даже не смерть, а полное исчезновение и забвение: «И растворяет тьма глухая / И серый океан косматый…»

Да и в целом у попугаев Елены Шварц судьба нерадостная. То есть один раз повезло: с попугаем сравнили царя Давида (его «как сверкающую птицу попугая – / Бог с ладони милостью поил»). Но в другой раз – снова гибель и снова соленая водная стихия: «Все верещит попугай – / Жалкого жалкий подарок, / Задуши его быстро, рабыня. / Тельце зеленое после в слезах поплывет, / Буду тебя проклинать, но сейчас задуши поскорее». Тут Кинфия не в скорби, конечно, но в гневе следует за орущим со стенки Марксом: «„Скорее / головы канарейкам сверните – / чтоб коммунизм / канарейками не был побит!“». Отличие Попугая от злосчастных канареек в том, что у Шварц Попугай безопасен, пусть и жалок, пусть и необоснованно высокомерен, но не агрессивен и не соразмерен своей гибели, поэтому трогателен. Впрочем, какая агрессия у канареек? И соразмерно ли «голову сверните» безобидным канареечьим привычкам? Ведь и у Шварц есть эта птичка: «А если бы (что лучше) канарейкой –