Вожатый из 90-х - 4 - Валерий Александрович Гуров

— Не спорю.

Сорокин оказался неприятно нормальным. С такими было сложнее. Дурака можно обойти, злодея можно поймать на злости, а вот нормального… его, пожалуй, было сложнее оставить в дураках.

Олег Дмитриевич проводил меня из кабинета почти торжественно. У него опять появилась уверенность под ногами, и директор сразу оперился, проникшись собственной важностью.

— Роман Михайлович, напоминаю, до утреннего разбора вы не проводите собраний, не заходите к воспитанникам для обсуждения сегодняшних событий и не даёте поручений.

— Вы это уже зачитали, — напомнил я.

— Я хочу быть уверен, что вы поняли.

— Понял, конечно. Вы временно отрезали меня от группы и очень гордитесь формулировкой.

Улыбка у него дрогнула.

— Вы сами создали основание.

Директор поджал губы. Кирилл, стоявший рядом у стены, не вмешивался, но явно наслаждался тем, как оказалась перевернута ситуация.

— До завтра, Роман Михайлович, — сказал Кирилл.

— До завтра.

За окнами уже темнело. Лагерь после дневной суеты постепенно затихал.

Коридор длинно тянулся передо мной. Свет ламп ложился на пол жёлтыми прямоугольниками. Я шёл медленно, хотя ноги сами хотели свернуть к красным. Проверить, как они. Сказать пару слов. Собрать их в кучку и разложить завтрашний день по полочкам, чтобы утром никто не подарил Кириллу новый повод.

На бумаге мне это запретили.

Я остановился у окна и посмотрел на тёмный двор. Обычный лагерный вечер. Если смотреть издалека, можно было решить, что здесь действительно отдыхают подростки и психологическая коррекция проходит как надо. Хорошая иллюзия.

Возле лестницы показался Федя. Он шёл обреченно и одновременно пытался слиться со стеной. В руках у него была папка с кучей каких-то документов.

— Рома, — прошептал он, хотя рядом никого не было. — А т-ты куда?

— Да так — гуляю по местам боевой славы.

— К красным?

— По бумаге мне нельзя к красным, ты же это знаешь.

Федя виновато поморщился.

— Меня тоже завтра будут разбирать.

— Будут, — подтвердил я. — Надеюсь, ты не сболтнул лишнего?

Федя попытался улыбнуться, но вышло слабо.

— Что мне говорить завтра? Если они скажут, что я выполнял твоё поручение?

Я понимал, что Федю в кабинете хорошо так обработали. Причем грамотно.

— Ты выполнял поручение провести награждение нормально. Это правда.

— А если на самом деле начнут давить?

— На самом деле завтра утром посмотрим, кто сколько весит. Мы, они и их бумажки.

Федя как-то растерянно хмыкнул. Ему стало не сильно легче. Ну, что было важнее, куратор по-прежнему держался нужного направления.

— Правильной дорогой идёте, товарищ. — Я ободряюще хлопнул его по плечу. — Не дрейфь, прорвемся.

— После всего этого я точно приду к тебе на курсы психологической помощи, — усмехнулся Федя.

Я вышел из административного корпуса. Сразу посмотрел на окна спальни моих пацанов в кампусе. В комнате красных горел свет.

Разрешение у меня формально отобрали — это факт. Вот только пусть засунут разрешение себе в одно место. Своих пацанов я не оставлю.

Я зашел в кампус, поднялся на этаж, где располагалась спальня красных. Дверь была прикрыта, внутри слышались голоса. Я остановился — рука поднялась к ручке. Командир проверяет людей после боя. Нормальная вещь.

Только по тому, что я услышал из-за двери, сегодня им как раз требовалось пройти это при моём отсутствии.

Я убрал руку и остался стоять сбоку от двери, в тени между двумя лампами. Голоса внутри стали различимее.

— Завтра будут спрашивать про подсобку, — говорил Глеб. — И не просто спрашивать. Будут ловить нас на деталях.

Глеб говорил спокойнее обычного. В его голосе появилась сухая деловитость, присущая лидеру.

— Значит, говорим как было, — ответил Рыжий. — Не добавляем лишака.

— А если спросят, кто сказал держать дверь? — спросил Елисей.

Я даже дыхание задержал, ожидая услышать ответ.

— Я скажу, что сам понял, зачем мы стояли, — обозначил Глеб. — Никто меня не заставлял. Я видел, что Романа Михайловича увел какой-то незнакомый тип. Ну и напрягся… не подумал.

— Скажут тогда, что тебя накрутили, — заметил Елисей. — Ну, в смысле Михалыч жути нагнал.

— Пусть говорят, я за себя знаю, — ответил Глеб.

Я стоял за дверью и чувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке. Пацаны всё понимали, и хоть они по возрасту уже не были детьми, а были здоровыми лбами, самостоятельное коллективное решение они принимали впервые на моей памяти.

А потом я услышал шаги, звучавшие со стороны коридора. Тотчас попятился, чтобы скрыться за ближайшим поворотом. За себя я не переживал, но дать лишний козырь в аргументации против моих пацанов — это было совершенно ни к чему.

Шаги приблизились, и я увидел Леона, державшего свою грамоту в руке. Он не видел меня, потому что я успел уйти из его поля зрения.

Леон подошел к двери, постучал.

— Можно? — спросил пацан.

— Заходи, — ответил Глеб.

Леон вошёл. Дверь осталась приоткрыта, и мне было слышно почти всё.

— Я завтра скажу, что проиграл честно, — заговорил Леон.

Ему никто не ответил сразу.

— И скажу, что Кирилл хотел, чтобы я сказал другое. И ещё… я неправильно выбрал.

— В смысле? — спросил Даня.

— В прямом, — ответил Леон. — Я зря ушёл к синим.

Кто-то коротко выдохнул. Кажется, Рыжий.

— Я думал, там сила и порядок. Думал, что Кирилл понимает, как надо выигрывать. А потом понял, что ему нужна не игра…

— И что теперь? — спросил Рыжий.

Леон молчал пару секунд.

— Не знаю. Я не прошу, чтобы вы меня приняли. Я бы на вашем месте тоже не принял.

Пацаны, конечно, уже видели, что Леон говорит не как враг. Но видеть одно, а пустить обратно — совсем другое. Слишком много было между ними злости, старого понта и чужих подначек.

— Правду сказать мало, — сухо ответил Глеб.

— Знаю.

— Тогда с этого и начни.

Леон ответил не сразу.

— Начну.

У меня внутри после этих слов разошлось приятное тепло.

— Раньше чего молчал-то? — спросил Глеб.

Голос у него был почти ровный и невозмутимый, но я-то хорошо знал, сколько там внутри всего…

Леон ответил не сразу. Однако ответ был неожиданным даже для меня.

— Потому что мне нравилось, когда меня считали главным, — честно признался пацан.

В комнате долго молчали. Удивительно, но никто из пацанов даже не засмеялся и не фыркнул какую-нибудь колкость.

— Кирилл говорил, что вы сами себя сожрёте, — продолжил Леон. — Что Роман Михайлович из вас делает стаю. Что Глеб сорвётся, Даня дрогнет. Я сначала думал, он прав. Потом на поле понял, что вы друг за друга горой. А когда он после игры хотел, чтобы я сказал про нечестную победу… стало мерзко. Почему не сказал сразу? Проигрывать неприятно.

— А сейчас почему сказал? — спросил Глеб.

— Сейчас тоже неприятно.