На встречу дня - Ежи Вавжак

Вацек Пёнтек, слегка уже покачиваясь, крикнул:

— Правильно! Давайте, как и положено по-нашему, споем сменному «сто лет», уйдет он или не уйдет, а сегодня — «пусть живет сто лет!».

— Черти полосатые, — бормотал Гжегож себе под нос, — разнесут избу Черника.

Он стоял с рюмкой в руке, наклонив голову, прикусил губу, слезы навертывались на глаза. Он не стыдился их — это были слезы мужской радости.

Разошлись только в четвертом часу.

По дороге на вокзал Гжегож купил букет красных гвоздик, завернутых в целлофан, и сел в такси, чтобы приехать к поезду заблаговременно. И вот поезд опаздывает. Гжегож направился в вокзальный ресторан выпить бутылку пива. Несмотря на многочисленные тосты, накануне он пил немного и сейчас был совершенно трезв. Сев за столик, развернул газету, но читать не мог — мысли его то возвращались в дом Черника, то уносились в будущее.

«Да, Гжегож Гурный, пройдет месяц, и ты опять станешь у мартена, возьмешь в руки синее стекло, жар будет обжигать тебе лицо, горячие вихри сбивать с ног, от дыма будут слезиться глаза. Люди к тебе будут присматриваться: доброжелательно, безразлично, враждебно — прежде чем, как и здесь, подойдут с открытой душой, и вы пожмете друг другу руки, ибо в этой работе, борьбе, все должны быть в едином строю. Если для этого потребуются даже тяжкий труд, многие жертвы и горькие испытания».

Он допивает пиво и выходит на перрон. Нетерпеливо прохаживается взад и вперед. Ему хочется поскорее быть на месте, обнять Кристину, обо всем ей рассказать, особенно об этом волнующем прощании с товарищами по работе, поделиться с ней своей радостью, которую теперь не могут уже заглушить те крупицы опасений, что порой еще закрадываются в душу при мысли о будущем. Наконец скорый из Варшавы подкатывает к перрону. Визжат тормоза, Гжегож растерянно оглядывается.