Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

некоторые законы допускали проживание среди неевреев как неизбежное в Римской Галилее[749], другие законы отражали сильное желание выстроить социальные границы: среди такого рода законов выделяется раввинский запрет на употребление нееврейских вина, хлеба и оливкового масла. Эти три продукта входят в состав так называемой «средиземноморской триады»: вина, оливок и хлеба. Ограничивая потребление этих продуктов, раввины «возвели бы высокую стену между еврейским и нееврейским обществами»[750]. Эта попытка отделить евреев от неевреев могла бы найти глубокий отклик в таком сложном и разнообразном обществе, как Галилея II века, где евреи имели регулярные и устойчивые контакты с неевреями и нееврейской культурой[751]. Вероятно, раввины опасались, что такое соседство поспособствует разрушению еврейской идентичности, особенно с утратой храмового культа, который отличал их в религиозном плане.

В дополнение к этому практическому объяснению диетических запретов Мэри Дуглас предлагает семиотическое объяснение. В книге Purity and Danger Дуглас пишет, что человеческое тело символически представляет социальное: табу, связанные с веществами, нарушающими физические границы человеческого тела, такими как экскременты и еда, символизируют заботу о сохранении целостности тела социального. Таким образом, запреты в питании и правила чистоты отражают стремление поддерживать четкие общественные различия[752]. Поэтому беспокойство о еде в раввинских источниках может быть связано не только с фактическим использованием магии, но и общим дискомфортом из-за размытости границ и желания контролировать определение идентичности и сохранение целостности еврейской общины[753]. Иначе говоря, раввинские представления о еде как источнике магической опасности напрямую связаны с дискурсом идентичности, общности и власти.

Множество источников, как раввинских, так и нераввинских, свидетельствуют о распрях между раввинами и другими евреями по поводу утверждения их авторитета[754]. Раввины часто находились в конфликте с представителями священнического сословия, аристократией, «сектантскими» евреями и народом страны (ам ха-арец), и потому отчаянно боролись, чтобы утвердиться в качестве религиозных арбитров[755]. Используя различные методы убеждения и социального контроля, раввины узаконили свою власть и направили развитие иудаизма после окончания Храмового периода как в Палестине, так и позднее в Вавилонии[756]. Таким образом, обвинения женщин в использовании колдовства во время приготовления пищи могут быть результатом беспокойства раввинов по поводу невозможности исполнения их законных постановлений[757]. Несмотря на раввинское решение относительно приготовления пищи, надлежащее соблюдение кашрута в конечном итоге зависело от женщин, которые могли и не быть столь же щепетильными, как раввины. Например, один вавилонский мудрец сообщает, что он случайно услышал, как женщины рассуждали, сколько молока требуется, чтобы приготовить кусок мяса, – что было прямым и недвусмысленным нарушением раввинского закона (б. Хуллин 110а)[758]. Независимо от того, отражает ли этот эпизод соблюдение вавилонских законов или их невыполнение, он свидетельствует о восприятии и обеспокоенности тем, что по крайней мере некоторые женщины, вероятно, не принадлежавшие к раввинскому сословию, не соблюдали раввинские указы. Приготовление пищи женщинами представляло собой реальную или мнимую угрозу авторитету мудрецов[759]. Сопротивление женщин раввинскому законодательству или его незнание могли способствовать подрыву авторитета раввинов, что трудно поддается выявлению и искоренению. Пример Ялты, которая, будучи женой известного мудреца, отвергала мнение раввина, не учитывающее ее субъектность, а также пример ее дочерей, которых обвиняли в использовании «магии», еще раз указывает на связь женского бунта с вредоносной магией. Поэтому в основе изображений женщин, магически атакующих раввинов или общину через еду, может лежать забота о сохранении раввинского авторитета.

Еда как метафора секса

Еще одним фактором, который следует учитывать при попытке понять раввинские изображения женщин и магии, является метафорическое использование еды и приема пищи для описания женщин и полового акта[760]. Майкл Сатлоу, Даниэль Боярин и другие обращали внимание, что раввины используют метафору потребления пищи для обозначения сексуальных отношений с женами[761]. Некоторые феминистские исследователи видят в этом объективацию женщин и отношение к ним как к «куску мяса» для потребления и наслаждения[762]. Боярин признает явную объективацию, но утверждает, что в других контекстах раввины полностью признают и предоставляют женщинам субъектность и право на удовольствие в брачных отношениях[763]. Меня же волнует не гипотетическая объективация женщин через гастрономическую метафору, а то, как ассоциирование еды и секса может повлиять на наше понимание связи между женщинами, кулинарией и вредоносной магией. Страх перед стряпухами, присутствующий во многих раввинских представлениях о колдовстве, может отражать глубинную тревогу по поводу контроля над женской сексуальностью. Многие общества, в которых ценятся жесткие границы с соседями, как это происходит в раввинском иудаизме, также приветствуют и строгий надзор над женской сексуальностью[764]. Например, в антропологическом исследовании Джилл Дубиш, посвященном представлениям о нечистоте и приготовлению пищи женщинами в современной греческой деревне, содержится множество занимательных параллелей с отношением раввинов к приготовлению пищи и женской сексуальности[765]. Дубиш описывает связь между женским телом, поддержанием границ и едой. Во-первых, женщины выполняют функцию хранителей культуры через приготовление пищи; они превращают продукт природы в продукт культуры[766]. «Еда является частью общей идиомы, в которой выражаются социальные отношения. Она символизирует связи внутри семьи и между семьей и внешним миром», – пишет исследовательница[767]. Приготовлением и подачей пищи женщины «поддерживают связи, необходимые для социального порядка»[768]. Дубиш анализирует связь кулинарного искусства и сексуализированных женских тел в следующей цитате. Этот фрагмент иллюстрирует предлагаемую мной ассоциацию раввинских представлений о магическом кулинарном искусстве женщин с их же опасной сексуальностью.

Мы можем провести параллель между кухней и влагалищем: и то, и другое является важным входом для сохранения семьи – соответственно, через питание и деторождение, – но и то, и другое также является потенциальной ареной для загрязнения… И кухня, и женское отверстие подчиняются культурным правилам, касающимся прохождения веществ, правилам, которые служат для превращения естественного продукта или импульса в культурно одобренный. И каждый из них, поскольку является порогом между внутренним и внешним миром, несет в себе определенный элемент амбивалентности или лиминальности[769].

Хотя выводы Дубиш основаны на полевых исследованиях в современном средиземноморском обществе и в значительной степени подвержены влиянию структуралистских оппозиций, они тем не менее позволяют понять одержимость раввинов женской кулинарией и колдовством.

Исследования Джудит Вегнер о женщинах в Мишне также подтверждают идею, что женская сексуальность – в частности, женские тела как ворота в сообщество – занимает видное место в раввинском дискурсе об опасной женской магии. Она утверждает, что в случаях, когда речь не идет о контроле над сексуальностью и сексуальной продуктивностью женщин, с юридической точки зрения они почти равны мужчинам, то