Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

Гроссман записал этот эпизод отдельно. К настоящему моменту была обнаружена только рукопись, листы которой пронумерованы Гроссманом отдельно, они хранятся в РГАЛИ в одной папке с рукописью повести (1: 125–129).

Рота двигалась беспорядочной, растянувшейся толпой. Красноармейцы, почувствовав неуверенность командиров, часто нарушали дисциплину. Несколько черниговцев ночью оставили оружие и ушли проселком в свои села. Мерцалов приказал задержать их. – В рукописи: Рота двигалась беспорядочной, растянувшейся толпой. Мерцалов понял, что сделал жестокую ошибку, не разработав подробно движения, не дав железных инструкций, не проинструктировав командиров. Красноармейцы, почувствовав растерянность неуверенность командиров, забыли о дисциплине часто нарушали дисциплину. Несколько человек из черниговцев ночью оставили оружие и ушли проселком в свои села. Мерцалов приказал задержать их и расстрелять перед строем (1: 125).

Дезертирство в Красной армии, особенно в первые месяцы войны, было широко распространено, однако в течение многих десятилетий эта тема оставалась табуированной. Даже военные дневники Гроссмана, впервые опубликованные в 1989 году, в разгар либеральных реформ Горбачева, были подвергнуты цензуре. Среди прочих был опущен следующий фрагмент: «Черниговцы разбегаются тысячами. Немцы по ночам кричат по радио: „Черниговцы, до дому идите“. И идут» (Бочаров 1990: 130).

На лесном хуторе остался красноармеец, заявив товарищам, что решил переждать тяжелые времена с молодой вдовой-хозяйкой. – В «Записных книжках» Гроссмана описан реальный эпизод, который лег в основу описываемых событий: «Допрос шпиона на лужайке. 〈…〉 Говорит протяжно, мягко, по-украински. Он черниговский, несколько дней тому назад дезертировал, а сегодня ночью его задержали на линии фронта, когда он пробирался в наш тыл в этом, почти оперном, крестьянском наряде. Задержали его бывшие товарищи по роте: они узнали его, и вот он стоит перед нами. Его купили немцы за сто марок, он шел разведывать штабы и аэродромы. „Та всего сто марок“, – протяжно говорит он. Ему кажется, что скромность этих денег может вызвать снисхождение к нему. „Та мни ж самому неловко, я бачу, бачу“. Все движения его, усмешечка, взоры, громкое, жадное дыхание – все это принадлежит существу, чующему близкую неминуемую смерть. 〈…〉 Рука мнет траву, землю, щепочки, мнет быстро, исступленно, точно какую-то спасительную работу для него делает. Когда смотрит на красноармейцев с винтовками, в глазах ужас. Тут я увидел, что такое ужас в глазах. Потом его бил по лицу полковник и плачущим голосом кричал: „Да ты понимаешь, что ты сделал?!“ А потом закричал красноармеец-часовой: „Ты бы сына пожалел, он же от стыда жить на свете не захочет!“ И изменник говорил: „Та я знаю, хлопци, знаю, що я наробыв“, – обращаясь и к полковнику, и к бойцу, словно они сочувствовали его беде. Его расстреляли перед строем роты, в которой он служил несколько дней назад» (Гроссман 1989: 274).

– Да ее треба було б забрать, лядачу, та расстрелять з ним. – В рукописи: – Да ее треба було б забрать, лядачу, та расстрелять з ним разом, – сказал первый номер пулеметного расчета (1: 128). Вероятно, Гроссман неточно передает украинское слово «лайдачка» – бездельница, мерзавка.

XVII. Комиссар

Пришедшие с ним люди были небриты, в порванных гимнастерках. – В рукописи предложение имело продолжение, которое Гроссман вычеркнул: …некоторые были без оружия (1: 91).

В записных книжках Гроссман приводит анекдотичную историю, отражающую, какое значение придавалось поддержанию опрятного внешнего вида бойцов: «Командир спросил заросшего бородой красноармейца: „Почему небрит?“ Тот ответил: „Бритвы нет“. „Хорошо, – сказал командир, – пойдешь в разведку в тыл противника, под видом мужика“. Красноармеец: „Побреюсь сегодня, обязательно, товарищ командир!“» (Гроссман 1989: 248).

…бегом побежал к ручью. – Далее в рукописи две фразы:

– За мно-ой! – протяжно крикнул младший лейтенант в пилотке, обшитой красным кантом, и, подхватив мешок, побежал вслед за Мышанским, говоря поспешавшему рядом сержанту: – Да, товарищ старший сержант, комиссара этого я знаю. Я его еще в бою за совхоз видел, он научит – боевой (1: 93).

«Нет героев в роте, говорит Мышанский. Ну что ж, нет, так мы их сделаем, будут герои. Будут!» – В рукописи за этим следует предложение, вычеркнутое автором: В этой войне каждый человек должен им стать (1:93). Вероятно, в этом месте Гроссман пытался найти способ воспроизвести более яркие, но не подлежащие публикации слова комиссара Николая Алексеевича Шляпина (1902–1941), рассказ которого о выходе из окружения лег в основу повести: «Помню эту первую ночь, когда пошли на прорыв. Мне стало ясно, что сразу ничего с этими людьми не сделаешь. Осветили нас ракетами. Я кричу: „Делай, что я!“ И лег на землю. Легли. Пошли дальше. Снова ракеты. „Ложись!“ Оглянулся. Все бегут обратно в лес. Поднял гранату: „Стой! Гранатой сейчас!“ Никто и не оглянулся. Тут меня ярость взяла. Ну, думаю, я из вас сделаю героев, сукины дети… И сделал…» (Гроссман 1989: 264).

…и слова его сразу дошли до слушателей. – В рукописи и машинописях: …и слова его, простые и правдивые, сразу дошли до слушателей (1: 93).

…о горьком отступлении. – В рукописи и машинописях далее: …о внезапности немецкого вторжения (1: 93).

…о суровой борьбе на жизнь и смерть, которую ведет народ. – В рукописи:

– Что же делать нам, товарищи, – закончил он, – вы все взрослые сыновья своего народа, прошедшие суровую школу труда и народной войны. Положение нашего отряда тяжелое. У нас нет выбора. Мы регулярная часть действующей Красной армии. Через два-три дня мы вступим в бой с превосходящими силами противника, мы нанесем ему сокрушающий удар в затылок, мы прорвем линию его фронта и выйдем на соединение с нашей армией. Вы должны победить, товарищи, и вы победите. С нами великое сер В вас бьется сердце Ленина (1: 93–94).

Показательно, что Богарев завершает свою речь упоминанием о Ленине. Ни в архивных источниках, ни в последующих публикациях повести имя Сталина не упоминается ни разу.

…о мудрой красоте задумавшегося мира. А мир содрогался от ударов войны… – В рукописи: …о мудрой красоте задумавшегося мира. «Пусть Будет ли эта война будет последней?» – спросил себя Богарев. И ему страстно захотелось сделать все, чтобы мир знал лишь такие прекрасные ночи и дни, чтобы мудрая красота природы не противопоставлялась жизни людей, а была равна ей, чтобы чудовищный мир, но мир содрогался от ударов войны, она бушевала дни и ночи над всей землей… (1: 94–95). Указанный фрагмент был опущен при публикациях, как и многие другие фрагменты, связанные с философскими размышлениями Богарева.

– Товарища своего вспомнил, Седова. Война началась – тоже лунные ночи были. – В рукописи:

– Товарища своего вспомнил, жалею Седова. Хороший человек был, его под совхозом убили. Только война началась – тоже лунные