Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

Он-то в этих играх поднаторел.

— Нет причин для страха. Ты должен мне доверять, — отец произнёс это с нажимом.

— Воротынцевы уверены, что ты его убил! Илью!

Вздох.

— Но… если ты мне не веришь, чтобы сказать правду…

— Что изменит эта правда?

Ничего.

Но даст мне ещё немного информации. А информация — это основа основ. И я соплю, всем видом показывая, что не готов отступить.

— Если ты мне не веришь, — ворчу я. — То почему я должен тебе помогать⁈

— Чтоб… — кажется, ещё немного и отец сорвётся. А всё-таки жизнь у него не сладкая, если на таких нервах, если подобной малости хватает, чтобы вывести его из равновесия. — Савелий, ты действительно хочешь знать правду? Зачем?

— Чтобы знать. Ты же тоже хочешь что-то знать, чтобы знать! — идиотский аргумент, но как ни странно, съехавшие набекрень папенькины мозги его воспринимают. И он успокаивается. Причём моментально.

— Истина, — произносит отец важно. — Истина ценна сама по себе.

А у меня появляется мыслишка.

Да, Евгений физически не мог бы контролировать отца постоянно, как и его папенька — воздействовать без перерыва. Но как там рассказывал Шувалов? Они нашли слабое место — самолюбие.

Его интерес к науке.

Помножили одно на другое, тут убрали мораль… смешно, что я о ней вообще думаю. Тот, прошлый я, тоже не особо заморачивался, когда припекало. А теперь вот туда же.

Ладно.

Главное, что перекос начался ещё тогда, более тридцати лет тому. И продолжался год от года. И теперь отец просто-напросто не способен воспринимать действительность адекватно. Не знаю, можно ли считать его в полной мере душевнобольным, тут я не специалист. Но и нормальным человеком его назвать сложно.

А потому и не видит он того, что должен бы.

Не воспринимает.

Для него все остальные — глупцы и ничтожества. Ну, может, не так резко, но просто по смыслу. А я и вовсе, кажется, остался тем напуганным мальчишкой, которого он знал. Для меня это хорошо, но…

А если бы не попались ему на пути Роземские?

Если бы не влезли в мозги?

Ритуалами тайными, идеями о спасении мира? Если бы… каким бы он был? И какую жизнь бы прожил?

— Я заступился за него. Я не верил, что Илья способен на предательство. Я так и сказал, что Учителю, что остальным… и мне было позволено принять решение. Учитель всегда умел слушать других. Он один и слушал…

Щека дёрнулась. И глаза закатились на долю мгновенья, точно кто-то внутри отца потянул за ниточки.

— Я… я не хотел. Я с самого начала говорил, что он не готов. Что не надо. Но принял. Привёл. Рассказал. И я был рядом с ним… он спас мне жизнь. Там, на Севере… когда старый шаман вдруг стал меняться, сбросив человеческую шкуру… когда изнутри полезло нечто такое, чему мы не имели объяснения, названия… я растерялся. Не подумай. Пусть я и был слаб, но я всё равно ходил на ту сторону. И на теней охотился. На иных тварей. Я не трус…

— Не трус, — согласился я. — Ты же не побоялся хмари. А от неё многие куда более храбрые охотники убежали бы.

— Именно, — отец улыбнулся и так, почти по-настоящему. — Я не трус. И не слабак. Я просто другой.

— Изначально.

Если чаще соглашаться с собеседником, он скорее проникнется к вам симпатией и доверием. Люди любят тех, кто соглашается с ними.

— Но там… я оцепенел. Я не верил, что духи существуют, что… там граница мира не лопнула, как бывает с полыньёй, она растворилась, и я вместе с ней. Я услышал многие голоса. И дух говорил со мной. И пусть я не понимал ни слова, но он говорил со мной… а я… я чувствовал, как из меня тянут жизнь, но ничего не мог сделать… да и не хотел. Я вдруг осознал, насколько неудобно и тяжело тело. Что у меня есть крылья. И что стоит взмахнуть ими, и я поднимусь над миром. Стану тем, кем должен… Илья ударил по этой твари. Всем, что у него было. Это позволило мне очнуться… потом мы справились. Вдвоём… втроём, — поправился он. — Истина. Истина изначальна. Истина превыше всего.

Кажется, это было личным его заклинанием.

— Там она выглядела иначе, женщина с совиными глазами. У неё лицо сипухи. И нос-клюв. И когда она подняла руки, я увидел крылья, призрачные. А нож вот, который она вонзила в спину твари, был настоящим.

Значит, матушка Михаила поспособствовала гибели духа.

— Кровь у него чёрная-чёрная. А когда он умер, то взвыл ветер. Сперва я думал, что это ветер, но потом понял, что всё вокруг осталось неподвижным. И это волки. Призрачные твари, что бежали по небу. А на их хвостах сидела буря. И она, эта женщина, сказала, что мы умрём. Я не знал языка, но понял. А потом протянула руку к Михаилу. А он тоже понял. И полоснул себя по этой руке. Кровь там всё равно чёрная. Она набрала её горсть и выпила. И мою выпила. Мне стало так дурно… но это там. Мы выбрались.

Выбрались.

— Это была самая долгая дорога… камень… сердце духа — кристалл с необычными свойствами. Он небольшой, на самом деле, с куриное яйцо… цвет неоднородный, зеленый. Форма округлая. Неогранён. Вероятно, он возник во время столкновения миров, впитав в себя энергию выброса, вследствие чего преобразовался.

Теперь отец говорил монотонно и глухо, этаким речитативом. А я не перебивал.

Информация.

И… что-то большее.

— Мы шли-шли… силы заканчивались… мы шли. Стаи волков по следу… она забрала камень, эта женщина. Сказала, что без него у нас не хватит сил. Он вытягивал. Нестандартные свойства. Я думал, что потом отберу снова. Его нужно было изучить. Это доказывало теорию Учителя. Но она забрала… и стучала в бубен. От этого стука у меня болела голова. Сильно. И сейчас, — отец поднял руку, но потом встряхнулся. — Бубен создаёт ритмичный звуковой узор, который является проводником силы, как руны или же плетения. Просто форма другая.

Его бы мозги да в мирных целях использовать.

Умный же мужик. Реально умный.

Но двинутый.

— Она поставила круг, и тот светился зеленью. И пламя отпугивало волков… потом… потом Мишка, помню, спал. Прямо на снегу. А я в каком-то состоянии… странном. Я понимал, что