Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

в один разум, но каждый ощущал других, как братьев, как самых родных людей, ближе которых никого и быть не может… — и клянусь, в голосе отца мне послышалась тоска.

А я вот подумал, а не мог быть чаёк дальним родственником дыма, которым Евгений наполнил салон автомобиля? Вот очень уж одно к одному.

— Мы поняли, что хотим одного же — изменить мир. Сделать его лучше. Чище… что… это наше призвание. Наша миссия. Будучи умнее и талантливей прочих, мы и видели больше, и понимали.

Точно чаёк был непростым. Иначе с какого перепугу взрослого адекватного человека так бы развезло? А ведь он и сейчас повторяет, как по писанному.

— Наш долг перед обществом был в том, чтобы изменить это общество.

— Ага, — выдавил я. — А Воротынцев?

— Илья… он был среди сомневавшихся. Честно, сейчас я понимаю, что мне не следовало включать его в состав нашей группы. Ещё тогда я выражал сомнения. Я прямо говорил Учителю, что Илья относится к его идеям с немалым скепсисом. Что он другой. Изначально другой. Единственный сын и наследник сильного рода, которого учили и растили в заботе и вседозволенности.

Ну да, а папенька всё время жил в каморке под лестницей. Нет, как-то с каждым словом держать лицо становится всё сложнее.

— Но Учитель посчитал нужным оставить Илью. У Воротынцевых серьёзные возможности. И они бы пригодились в будущем. А его сомнения должны были развеяться после Ритуала.

— Но не развеялись?

— Нет. Он… принял. Он стал одним из нас. Он ощутил это упоение, счастье, когда тебя окружают единомышленники…

Но понял, что счастье было слегка искусственным?

Когда понял? Или сразу? И не ушёл? Не захотел бросать друга? Может, Илья Воротынцев и не был гением, но… чем больше узнаю о нём, тем больше уважаю, как человека.

— Он взял себе имя…

— Как ты?

— Нет. Диоген. Смешно, правда?

Что тут смешного? И улыбка сползает с губ отца.

— Ты слишком невежественен, чтобы оценить тонкость… у Ильи было всё, а он назвался Диогеном… да, твоё образование заставляет желать лучшего. Это не твоя вина.

Сказал так, будто пытался убедить в этом себя же.

— Я постараюсь исправиться! — пообещал я.

— Нужно больше читать. И серьёзных книг. Постигать науки…

— Вы с ним отправились на Север? — перебил я, потому что эти нравоучения могли длиться вечно. Ну или долго. — Я знаю! Там был дух… и вы его убили.

— Сущность. Энергетическая сущность, связанная с шаманом, точнее в нём воплотившаяся. Впрочем, местные полагали его духом, но… да.

Он вдруг замолчал, как человек, вдруг что-то понявший или догадавшийся.

— Это всё изменило… по возвращении, Илья снова стал сомневаться. И ритуал… я больше не чувствовал его разум. Никто из нас не чувствовал. Это было странно. Очень…

Не Мишкина ли матушка приложила руку?

Как там папенька говорил? Тонкие воздействия? Перемены…

— А что произошло потом?

— Потом… потом он стал сомневаться не только в идеях, но и в Учителе. В некоторых его методах, вернее… мы уже вели работу. И добивались отличных результатов. Да, возможно, где-то мы увлекались, но… эволюция не обходится без жертв. Мы же жертвовали малым во имя великого.

И снова это звучит как лозунг.

— Илья сперва отошёл в сторону. Впрочем, он никогда не обладал должным уровнем развития сознания, чтобы сбросить оковы морали.

Говорю же, хорошим человеком был.

— И Учитель, понимая это, позволил ему заниматься вопросами, которые не требовали… — отец замялся.

— Убивать людей?

— Активной работы. Илья это принял. Некоторое время. Но потом он стал появляться в моём убежище. Спрашивать о работе. О том, чем занимаюсь я. Остальные. Что мы планируем делать. И как это будем делать. И ответы ему не нравились. В его речах появилось мещанское малодушие. Я был вынужден рассказать об этом Учителю.

— А тот?

— Огорчился. Весьма. Он рассчитывал на Илью. Но сказал, что, возможно, природные свойства его дара отторгают связь с другими. И поэтому Илье не место среди нас.

Вот только знал тот много.

— И что произошло дальше? Потом?

Молчание затягивалось. Отец явно не хотел касаться темы, но, вздохнув, произнёс:

— Потом… потом мы узнали, что Илья Воротынцев собирается нас предать.

Как?

Хотя…

— У Учителя везде были друзья. И один сказал, что кто-то из учеников стал часто бывать в храме. И вести весьма долгие беседы со священником. И что тот священник подал прошение в Синод, о встрече с… не суть важно. Главное, что лицо это обладало должной властью, чтобы натравить на нас церковников. Этого мы не могли допустить.

— И это вам сказал Учитель?

— Да. Мы устроили суд. Честный справедливый суд. Единственно возможный среди тех, кто считал себя братьями… и вынесли приговор.

— И ты тоже?

— Да. Мы не имели права на слабость. От нас зависела судьба мира.

Ну да, конечно.

Где уж тут думать о малом или малых. Судьба мира — это серьёзно.

— А он? Что-то сказал?

Молчание.

И сухое.

— Ничего. Его там не было. Мы разбирали факты, исключив эмоциональную составляющую, что и требовало отсутствия Ильи. А ты задаёшь слишком много вопросов. Я начинаю думать, что это чрезмерное любопытство имеет под собой основание, которое… — он запнулся, не закончив фразу.

— Ну… я хочу больше знать о тебе, — я остановился. — Просто… вокруг тебя все умирают! И если я тоже умру?

Чушь полная.

И не умею я притворяться ни ребенком, ни тем паче любящим сыном. Самому от фальши зубы сводит. Но папенька смотрит. Пристально. Не мигая. И глаза напрочь безумные. Поэтому приходится продолжать.

— Сам смотри! Громовы умерли! Все! И дед тоже, а он был здоровым. И тень у него огромная! И потом… Воротынцев пришёл нас убивать! Понимаешь? А я тогда чудом выжил! — стараюсь говорить быстро и с надрывом, и заплакать бы ещё для убедительности.

Или уже перебор?

Всё-таки мне не десять. Но носом шмыгаю, и отец кривится.

— Хватит, — обрывает он. — Я думал ты изжил в себе эту отвратительную плаксивость.

— Я просто боюсь!

Получилось почти натурально.

И всё же ощущение любительского спектакля не исчезло. Нет, как-то театр — это категорически не мой профиль. Ладно, отец, но Евгений… будь он не таким измотанным, явно заподозрил бы неладное.

Может, и заподозрил, кто