Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

ибо «не всеобщее в человеке желает счастья, а сам отдельный человек». Это поразительно откровенное изложение претензии индивида на счастье (после осуждения Кантом старого желания счастья, вновь заявить о своей приверженности ему было совсем не просто) содержит более отчаянное желание вернуться к безопасности Провидения. Расправившись с классическим понятием бытия, Кант не понял, что он поставил под вопрос реальность не только индивида, но и вообще всего. На самом деле он неявно подразумевал то, что Шеллинг теперь говорил явно: «Ничего всеобщего не существует вовсе, только индивидуальное, и всеобщая сущность (Wesen) существует, только если это абсолютно отдельное существо (Einzelwesen)».

С этой позиции, которая происходит напрямую от Канта, человек отрезан от абсолюта, рационально доступной сферы идей и всеобщих ценностей и оставлен посреди мира, в котором ему не на что опереться – ни на свой разум, которого, очевидно, было недостаточно для понимания Бытия, ни на идеалы своего разума, существование которых невозможно было доказать, ни на всеобщее, которое, в свою очередь существовало только в виде него самого.

С этого времени слово «существующее» использовалось в качестве противоположности тому, что было только мыслимым, только созерцаемым; использовалось как конкретное, в противоположность просто абстрактному, как единичное, в противоположность просто всеобщему. Следствием этого было то, что философия, которая со времен Платона мыслила исключительно в понятиях, утратила теперь свою веру в понятия; и с тех пор философам никогда до конца не удавалось избавиться от чувства вины, которое они испытывали, занимаясь философией.

Целью кантианского уничтожения древнего понятия Бытия было установление автономии человека, то, что он сам называл достоинством человека. Он был первым философом, который попытался понять человека полностью в контексте законов, присущих человеку, и отделить его от всеобщего контекста бытия, в котором он является всего лишь одной вещью среди прочих (даже если он представляет собой res cogitans[150], в отличие от res extensa[151]). Это является философским изложением того, что Лессинг считал интеллектуальным совершеннолетием человека, и неслучайно эта философская декларация совпадает по времени с Французской революцией. Кант действительно является философом Французской революции. Точно так же, как для исторического развития XIX в. решающее значение имело то, что ничего не исчезало так же быстро, как новое революционное понятие citoyen[152], так и для развития посткантианской философии было важно, что ничто не исчезало так же быстро, как это новое понятие человека, которое едва начало зарождаться.

Уничтожение Кантом древнего понятия Бытия остановилось на полпути. Кант разрушил старое тождество бытия и мышления и вместе с этим идею предустановленной гармонии между человеком и миром. Однако он не уничтожил, а, наоборот, неявно сохранил, еще одно понятие, столь же старое и тесно связанное с идеей гармонии. Это было понятие бытия как данного, законам которого человек был всегда подчинен. Человек мог научиться жить с этой идеей, только если он испытывал чувство уверенности в Бытии и принадлежности к миру и знал, что он мог по крайней мере понять Бытие и направление движения мира. На этом чувстве покоилось понятие судьбы древнего мира и, в самом деле, весь западный мир в концепции судьбы вплоть до XIX в. (то есть до появления романа). Без этой человеческой гордости не были бы возможны ни трагедия, ни западная философия. И христианство не отрицает, что человек имел представление о божественном плане спасения; а обязан ли человек этим пониманием своей собственной богоподобной способности к разуму или же Божьему откровению, не так уж важно. В любом случае человек остался причастен к тайнам космоса и движению мира.

То, что верно в отношении уничтожения Кантом классического понятия Бытия, еще более справедливо в отношении его нового понятия свободы человека, понятия, предвосхитившего модернистское представление об отсутствии у человека свободы. Для Канта человек имеет возможность, основанную на свободе его доброй воли, определять свои собственные действия; сами действия, однако, подчиняются природному закону причинности, сфере, глубоко чуждой человеку. После того как действие человека покидает субъективную сферу, которая является сферой свободы человека, оно входит в объективную сферу, которая является сферой причинности, и утрачивает свой элемент свободы. Человек, который свободен в себе, тем не менее, беспомощен перед действием природного мира, ему чуждого, судьбы, противостоящей ему и уничтожающей его свободу. Эта несвободная свобода в очередной раз показывает антиномичную структуру человеческого существа, находящегося в мире. Хотя Кант сделал человека господином и мерой человека, он также сделал его рабом Бытия. Каждый современный философ начиная с Шеллинга выступал против этой деградации, а современная философия до сих пор вынуждена иметь дело с этим парадоксальным наследием Канта: хотя человек достигает совершеннолетия и провозглашается автономным, он также глубоко унижен. Кажется, что человек никогда не поднимался так высоко и в то же время не падал так низко.

Со времен Канта каждая философия содержала, с одной стороны, элемент вызова, а с другой стороны, открытое или скрытое понятие судьбы. Когда Маркс заявил, что больше не хочет объяснять мир, а хочет его изменить, он стоял, так сказать, на пороге нового понятия бытия и мира, в соответствии с которым бытие и мир уже не были данностью, а возможными продуктами человека. Но даже он, заявляя, что свобода достигается через осознание необходимости, быстро вернулся в старое убежище и тем самым вернул человеку, который, утратив свою опору в мире, лишился также своей гордости, определенное достоинство, пользы от которого ему теперь было немного. Amor fati Ницше, решимость Хайдеггера, дерзкая попытка Камю принимать жизнь на своих собственных условиях, несмотря на абсурдность человеческой ситуации, связанной с неукорененностью человека в мире, – это все попытки спастись, укрывшись в старом убежище. Неслучайно, что со времен Ницше героический жест стал характерной позой философии, ибо требуется немало героизма, чтобы жить в мире, который оставил нам Кант. Современные философы с их модернистской героической позой показывают слишком явно, что они способны довести размышления Канта до его логических выводов, но не способны сделать следующий шаг. Действительно, в своей логической последовательности и своем отчаянии, они, в основном, отстали от него на несколько шагов, потому что все они, за исключением одного лишь Ясперса, в какой-то момент отказались от базового кантовского понятия человеческой свободы и достоинства.

Когда Шеллинг высказал свое требование относительно «действительного господина бытия», он снова хотел вернуть активную роль в определении направления движения мира, роль, которой свободный человек был лишен со времен Канта. Шеллинг вновь нашел спасение в философском боге, потому что он принял вместе с Кантом «факт падения человека (Abfall)», но не обладал чрезвычайным хладнокровием, которое позволило Канту смириться с этим фактом.