Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

доступны для психологического исследования. Хайдеггер однажды справедливо заметил, что «философия жизни» также применима, таким образом, к экзистенциальной философии. Это название столь же избыточно и столь же бессмысленно, как и «ботаника» для обозначения науки о растениях. Однако неслучайно, что слово «существование» заняло место слова «бытие», и в этом терминологическом сдвиге содержится одна из основных проблем современной философии.

С полнотой, которой до него не удавалось достичь никому, Гегель предложил философское объяснение всех явлений природы и истории и соединил их в странное единое целое. Его философия, относительно которой невозможно быть вполне уверенным, предлагает ли она дом или тюрьму для реальности, поистине была «совой Минервы, которая начинает свой полет только в сумерках». Сразу после смерти Гегеля стало очевидно, что его система была последним словом всей западной философии, по крайней мере, в той степени, в какой со времен Парменида она – при всех ее разнообразных поворотах и очевидных внутренних противоречиях – не осмеливалась ставить под вопрос единство мышления и бытия: to gar auto esti noein te kai einai. Те, кто появились после Гегеля, либо шли по его стопам, либо восставали против него, и тем, против чего они восстали и что приводило их в отчаяние, была сама философия, постулируемое тождество мышления и бытия.

Этот эпигональный (epigonal) характер является общим для всех так называемых школ современной философии. Все они пытались восстановить единство мышления и бытия, достигали ли они этой гармонии, провозглашая первичность материи (материализм) или духа (идеализм), или же заигрывали с разными другими подходами, создавая целое, которое несет на себе след Спинозы.

Феноменологическая попытка реконструкции

Прагматизм и феноменология являются самыми новыми и самыми интересными из эпигональных философских школ последнего столетия. Феноменология была особенно влиятельной в современной философии, обстоятельство, которое не является ни случайным, ни связанным исключительно с методологией этой школы. Попытка Гуссерля восстановить древнюю связь между бытием и мышлением, которая всегда гарантировала человеку свой дом в мире, использовала обходной маневр, постулируя интенциональную структуру сознания. Поскольку каждый акт сознания имеет по своей природе объект, можно быть уверенным по крайней мере в одной вещи, а именно в том, что я «обладаю» объектами моего сознания. Вопрос о бытии, не говоря уже о вопросе о реальности, таким образом, может быть «вынесен за скобки». Как существо, обладающее сознанием, я могу постигать все сущее и, как сознание Я, в моей человеческой форме, бытие мира. (Увиденное дерево, дерево как объект моего сознания, не обязательно должно быть «реальным» деревом; во всяком случае оно является реальным объектом моего сознания).

Современное понимание нарушенной природы мира всегда основывалось на представлении о том, что отдельные вещи были вырваны из своего функционального контекста. Современная литература и значительная часть современной живописи предлагают неопровержимые свидетельства этого. Независимо от того, толкуется ли это чувство тревоги социологически или психологически, его философская основа такова: функциональный контекст мира, в который я тоже включен, всегда может объяснить и обосновать, почему, например, существуют столы или стулья вообще. Но ему никогда не удастся объяснить мне, почему существует именно этот стол. И именно существование этого стола, независимо от столов вообще, вызывает философский шок.

Феноменология, казалось, решает эту проблему, которая вовсе не является чисто теоретической. В своем феноменологическом описании сознания, она определяла эти изолированные вещи, которые были вырваны из своего функционального контекста как объекты, за которые цеплялись произвольные акты сознания; и благодаря «потоку сознания» они реинтегрировались в человеческую жизнь. И Гуссерль даже утверждал, что с помощью этого маневра через сознание и полного собрания всего фактического материала сознания (mathesis universalis) он будет способен реконституировать этот мир, сейчас разбитый на части. Такое реконституирование мира посредством сознания было бы равнозначно второму творению в том смысле, что посредством этого реконституирования мир утратил бы свой случайный характер, то есть свой характер реальности, и теперь казался бы человеку не данным ему миром, а миром, созданным им.

Этот основной принцип феноменологии включает самую оригинальную и самую современную попытку придать новую интеллектуальную основу для гуманизма. Теснее всего с восприятием жизни, приведшим к рождению феноменологии, связано знаменитое прощальное письмо Гофмансталя к Стефану Георге, в котором он занимает сторону «мелочей» и выступает против громких слов, потому что в этих мелочах сокрыта тайна реальности. И Гуссерль, и Гофмансталь являются классиками, если под классицизмом понимается попытка – посредством очень строгого подражания классическому представлению, скажем, об ощущении человеком себя в мире как дома – создать из мира, воспринимаемого как чужой, новый дом. Фраза Гуссерля «к самим вещам», представляет собой не менее волшебную формулу, чем выражение Гофмансталя о «мелочах». Если бы мы все еще могли чего-то достичь волшебным образом – в эпоху, единственное достоинство которой состоит в том, что никакое волшебство в ней не работает, – нам нужно было бы начать с самых малых и внешне самых скромных вещей, с незамысловатых «мелочей», с непретенциозных слов.

И, конечно, именно эта внешняя непретенциозность сделала анализ сознания у Гуссерля (анализ, который Ясперс всегда считал не имеющим отношения к философии, потому что он был бесполезен и для волшебства, и для классицизма) таким влиятельным и для Хайдеггера, и Шелера в их молодые годы, хотя Гуссерль практически не внес никакого вклада в конкретное содержание экзистенциальной философии. Широкое распространенное представление, что влияние Гуссерля имело только методологическое значение, верно в том смысле, что он освободил современную философию, к которой он на самом деле не принадлежал, от уз историзма. Вслед за Гегелем и под влиянием необычайно глубокого интереса к истории, философия вполне могла выродиться в спекуляции о возможности некоего внутреннего закона, проявляющегося в истории. Здесь не важно, были ли такие спекуляции оптимистическими или пессимистичными по звучанию, считали ли они прогресс неизбежным или упадок неотвратимым. В любом случае главным было то, что, как выразился Гердер, человек был подобен «муравью», который «лишь ползает по великому колесу рока». Поскольку обращение Гуссерля к «вещам самим по себе» отсекало пустые спекуляции такого рода и настаивало на отделении феноменально верифицируемого содержания события от его генезиса, это имело освобождающее влияние в том смысле, что человек сам по себе, а не исторический, природный, биологический или психологический поток, в который он был захвачен, вновь стал главной заботой философии.

Это освобождение философии имело большой резонанс, но сам Гуссерль, который был полностью свободен от всякого чувства истории, так никогда в полной мере и не осознал значение этого своего негативного достижения. Это достижение стало куда более важным, чем позитивная философия Гуссерля, в которой он пытается примирить нас с тем, с чем вся современная философии никак не может примириться,