Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Хладнокровие Канта, кажущееся нам таким впечатляющим, проистекает в конечном счете из его прочной укорененности в традиции, которая по сути отождествляет философию с созерцанием, традиции, которую сам Кант, наполовину бессознательно, помог уничтожить. «Позитивная философия» Шеллинга нашла спасение в Боге, так что Бог мог «противодействовать факту падения», то есть он мог помочь человеку восстановить реальность, которую он потерял в тот самый момент, когда он нашел свою свободу.

Причина, по которой о Шеллинге, как правило, забывают в дискуссиях об экзистенциальной философии, состоит в том, что ни один философ не принял предложенное Шеллингом решение кантовских апорий, связанных с субъективной свободой и объективной несвободой. Вместо того чтобы прибегать к «позитивной философии», более поздние философы (за исключением Ницше) пытались пересмотреть человеческую ситуацию так, чтобы каким-то образом встроить человека обратно в этот мир, который лишил его достоинства. Его крах не определялся исключительно судьбой, а был неотъемлемой частью его собственного Бытия. Его падение не было виной враждебного природного мира, целиком управляемого законами причинности, а уже предвосхищалось его собственной природой. Вот почему эти философы отказались от кантовских понятий свободы и достоинства человека, а также от его идеи человечества как регулятивного принципа во всей политической деятельности, а это, в свою очередь, привело к той особой меланхолии, которая характерна для самой поверхностной философии со времен Кьеркегора. Казалось более приемлемым пережить «падение» в результате внутреннего закона человеческого существования, чем пасть в руки чуждого мира, управляемого причинностью.

Рождение «я»: Кьеркегор

Современная экзистенциальная философия начинается с Кьеркегора. Нет ни одного экзистенциального философа, на которого он не оказал бы влияния. Как мы знаем, отправной точкой Кьеркегора была критика Гегеля (и, как мы могли бы добавить, сознательное пренебрежение Шеллингом, с поздней мыслью которого Кьеркегор был знаком по лекциям). Системе Гегеля, которая предполагала, что может понять и объяснить «целое», Кьеркегор противопоставил «индивида», отдельного человека, для которого не существует ни места, ни смысла в тотальности, подчиняющейся мировому духу. Другими словами, отправной точкой Кьеркегора является чувство потерянности индивида в полностью объясненном мире. Индивид находится в постоянном противоречии с этим объясненным миром, потому что его «существование», то есть сам факт его полностью произвольного существования (что я есть я, а не кто-то другой, и что я есть, а не что меня нет) невозможно предвидеть разумом или разрешить с помощью него во что-то чисто мыслимое.

Но это существование, которое я проживаю в настоящий момент и не могу понять рационально, является единственной вещью, в которой я могу быть действительно уверен в том смысле, что у меня есть неопровержимые доказательства этого. Поэтому задача человека состоит в том, «чтобы стать субъективным», сознательно существующим существом, постоянно осознающим парадоксальные последствия своей жизни в мире. Все основные вопросы философии – например, о бессмертии души, свободе человека, единстве мира, – то есть все вопросы, антиномическую структуру которых показал Кант в антиномиях чистого разума, могут быть поняты только как «субъективные», а не объективные истины. Сократ олицетворяет «экзистирующего» философа со своим «если бессмертие существует». «Можем ли мы считать его сомневающимся? – продолжает Кьеркегор в одной из величайших интерпретаций в работе, богатой величайшими интерпретациями. – Вовсе нет. Он ставит всю свою жизнь на это „если“; он осмеливается умереть… Стало быть, Сократово неведение было выражением отношения вечной истины к экзистирующему человеку… потому для самого Сократа оно должно было оставаться парадоксом все время, пока он продолжал экзистировать»[153].

Всеобщее, которым философия так долго занималась в форме чистого познания, таким образом, должно было установить реальное отношение с человеком. Это отношение должно быть парадоксальным, поскольку человек всегда остается единичным. Индивид вполне может быть способен посредством парадокса постичь универсальное, сделать его содержанием своего существования и таким образом вести эту парадоксальную жизнь, которую, как пишет о себе Кьеркегор, он ведет сам. Чтобы универсальное вообще стало реальным и тем самым значимым для человека, человек должен попытаться осуществить в своей парадоксальной жизни противоречие, когда «всеобщее принимает форму единичного». Затем Кьеркегор интерпретирует такую жизнь со ссылкой на категорию «исключения», исключения из общего, среднего, повседневной жизни; более того, исключения, которое человек сам решает сделать для себя только потому, что Бог призвал его стать примером того, что на самом деле означает парадокс человеческой жизни в мире. В исключении человек как индивид осуществляет всеобщие структуры существования как таковые. Это характерно для всей экзистенциальной философии, которая понимает под «экзистенциальным» по сути то, что Кьеркегор проиллюстрировал категорией исключения. Суть экзистенциального поведения состоит в постоянном осуществлении (в отличие от простого созерцания) самых всеобщих элементов жизни.

Согласно Кьеркегору, страсть к становлению субъективным возникает вместе с осознанным страхом смерти. Смерть – это событие, в котором я отчетливо один, индивид, отрезанный от повседневной жизни. Размышление о смерти становится «действием», потому что в нем человек сам делает себя субъективным и отделяет себя от мира и повседневной жизни с другими людьми. Психологически предпосылка, лежащая в этой внутренней техники рефлексии, – это просто идея, что, как только я перестаю существовать, мой интерес к сущему также должен подойти к концу. Для современной философии характерно, что многие мыслители приняли это предположение с как бы невинным видом и без пристального рассмотрения. На этой предпосылке основывается не только современная озабоченность внутренней жизнью, но и фанатичная готовность, которая также начинается с Кьеркегора, принять момент серьезно, ибо только этот момент гарантирует существование, то есть реальность.

Это новый серьезный подход к жизни, который использует смерть как отправную точку, не обязательно означает утверждение жизни или человеческого существования как такового. На самом деле только Ницше и вслед за ним Ясперс открыто сделали такое утверждение основой своей философской мысли, и именно поэтому их философские размышления проникли в философию. Кьеркегор, а после него Хайдеггер всегда интерпретировали смерть как неопровержимое «возражение» против человеческого бытия, как доказательство «ничтожности» человека. И в этом хайдеггеровский анализ смерти и характеристика человеческой жизни вполне может превзойти кьеркегоровский по своей убедительности и точности.

Очевидно, что характерная для Кьеркегора внутренняя деятельность, его «становление субъективным», уводит от философии. Она имеет отношение к философии только в том смысле, что для восстания философа против философии необходимо найти философские причины. Маркс представляет собой похожий случай, но как бы с противоположного края. Философски он тоже заявлял, что человек может изменить мир и, следовательно, должен перестать объяснять его. И тот и другой хотели сразу же перейти к действию, и ни один из них не задумался о том, чтобы найти новую основу для философии, как только они начали сомневаться в прерогативе созерцания и отчаиваться в возможности чисто