Пламенев. Книга V - Юрий Розин

Крик — дикий, полный отчаяния и злобы. Мужик в рваной куртке, с окровавленной саблей в руке несся прямо на меня. Лицо перекошено, глаза бешеные, из разбитой губы течет кровь.

Сердце Духа — начальная стадия, но для меня сейчас, в таком состоянии, даже кто-то с Венами был бы опасен. Я дернулся, пытаясь поднять топор, но руки не слушались. Слишком медленно. Он уже рядом, сабля занесена для удара.

Никто не успевал прийти на помощь.

И вдруг из-за моей спины, метнувшись черной молнией, вылетел Вирр.

Он ударил мужика в плечо, сбивая с ног, и они покатились по земле клубком из шерсти, стали и криков. Волк рычал, рвал зубами куртку, пытаясь добраться до горла. Мужик орал, бил саблей куда попало.

Лезвие мелькало в воздухе, один удар пришелся Вирру в бок. Я увидел, как оно вошло, как брызнула кровь — темная, почти черная на черной же шкуре.

Но волк даже не взвизгнул. Только усилил напор, и через миг раздался хруст — он добрался до горла.

Кровь хлынула фонтаном, заливая Вирра и все вокруг. Мужик захрипел, дернулся пару раз и затих. Вирр отпустил его, поднялся, отряхнулся.

Из раны на боку текла кровь, оставляя на шерсти мокрый след, но волк, казалось, не замечал. Он повернул голову ко мне, облизнулся и коротко рыкнул — будто спросил, все ли в порядке.

Я кивнул, не в силах говорить. Горло перехватило.

Вокруг вдруг стало тихо. Совсем.

Огляделся. Бой замирал на глазах. Те Роканиксы, что еще держались, увидели эту сцену. Как огромный, черный волк разрывает глотку их товарищу.

Кто-то выронил оружие первым. Звякнул металл, и этот звук стал сигналом. Следом еще и еще. Они пятились, разворачивались и бежали. Сначала по одному, потом группами, бросая раненых, бросая все.

Цепная реакция сработала мгновенно. Через минуту на поле не осталось ни одного сражающегося Роканикса — только трупы и наши, добивающие тех, кто не успел убежать. Кто-то из топтыгинцев рванул было вдогонку, но Михаил рявкнул: «Не рассыпаться! Стоять!» — и те послушались.

Я стоял, глядя на это, и чувствовал, как силы окончательно покидают меня. Топор под ладонью дрожал. Или это руки дрожали — я уже не понимал. Ноги подкашивались, хотелось просто лечь и закрыть глаза.

— Саша!

Ко мне бежали двое. Червин и Михаил. Оба забрызганы кровью, но целы. Червин — злой, встревоженный, сжимающий палаш так, будто готов рубить дальше. Михаил — спокойный, с оценивающим прищуром, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, когда он окинул взглядом меня и валяющиеся вокруг тела.

Червин подхватил меня под локоть, не давая упасть. Хватка у него была железная.

— Ты как? — рявкнул он, заглядывая в лицо.

Я мотнул головой. Говорить было трудно, голос срывался на хрип.

— Заживет. — Я попытался отстраниться, сильнее оперся на топор, чтобы стоять самому. Получилось, но с трудом. — Потери?

Червин посмотрел так, будто хотел еще что-то спросить, но сдержался. Перевел взгляд на поле, прикидывая. Губы сжались в тонкую линию.

— Минут десять бой шел, не больше. — Он говорил отрывисто, рублено. — Он помолчал, сглотнул — на шее дернулся кадык. — Червонная Рука потеряла четверых. Твой отряд — троих.

Я кивнул. Цифры плыли перед глазами, но смысл доходил. Семь человек. Из шестидесяти с небольшим. Против почти равной силы. Против трех пиковых Сердец.

Чудо. Настоящее чудо.

— Хорошо, — выдохнул хрипло, — я рад.

Глаза застилало темнотой. Топор выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о землю. Я повалился вперед, прямо в руки Червина, и последнее, что услышал, — его голос, вдруг ставший далеким:

— Эй, Саша! Саша, твою мать, держись!

Глава 24

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала — запах. Трав, мази, чистого белья. Потом — свет. Мутный, сквозь прикрытые веки. И боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то далекая, будто не моя.

Открыл глаза.

Потолок. Знакомый, деревянный, с трещиной вдоль балки. Моя комната в «Мишке». Я лежал на кровати, укрытый одеялом, и был перебинтован так, что походил на кокон. Грудь, плечи, руки — все замотано в чистую ткань. Под бинтами саднило и зудело — работала Кровь Духа, затягивала раны.

Я повернул голову. Рядом на стуле сидел Гриша. Он спал, откинувшись на спинку, свесив голову на грудь. Лицо усталое, под глазами круги. Руки сложены на животе, пальцы мелко подрагивают — видно, даже во сне не отдыхал по-настоящему.

В горле пересохло. В животе урчало так, что, кажется, даже Пудов мог бы услышать. Голод навалился дикий, звериный. Я не ел… сколько? С утра? Со вчерашнего дня? Время сбилось.

— Гриша, — прохрипел я.

Он дернулся, открыл глаза, уставился на меня мутным взглядом. Секунда — и лицо расплылось в улыбке.

— Саш! Очухался! — Вскочил, наклонился ко мне, заглядывая в лицо. — Твою мать, ну ты и напугал. Лежишь, не дышишь — уже день целый. Червин уже лекаря звал. Думали, все…

— Воды, — перебил я. — И еды. Много.

— Ага, ща! — Он метнулся к двери, на ходу бросив: — Я мигом!

Дверь хлопнула. Я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли. Голод давил, отвлекал. Все остальное было неважно. Сейчас еда. Потом — все остальное.

Вернулся Гриша не один. Следом за ним в комнату ввалились Червин с Марком, за ними — Семен, Нина, Илья. Все сразу. Тесно стало, не протолкнуться. Лица у всех довольные, глаза блестят.

— О, живой! — Марк хлопнул ладонью по косяку. — А мы уж думали, ты решил отдохнуть недельку-другую.

— Вставай давай, — Семен ухмыльнулся. — Топор твой заждался тебя.

— Дай пройти, — Червин отодвинул их плечом, подошел ближе. Глянул на меня, оценивая. Осторожно присел на край кровати, рукой пощупал лоб. — Как ты?

— Жив, — ответил я. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Чем все закончилось?

— Мы тебе потом скажем. Ешь давай сначала.

Пудов уже ставил на тумбочку поднос. Хлеб, мясо, каша, кувшин с водой. Пар шел от каши, мясо было нарезано крупными ломтями, хлеб — свежий, с хрустящей корочкой. Я потянулся, но руки дрожали, не слушались. Пальцы скользнули по кружке, едва не опрокинув.

Гриша поднес кружку к моим губам. Я пил жадно, большими глотками, и вода текла по подбородку, капала на одеяло. Потом откусил хлеб, запихнул в рот мясо. Жевал быстро, давясь, почти не чувствуя вкуса. Только тепло в животе, разливающееся с каждым проглоченным куском.

— Тише, — Червин положил руку мне на плечо, — успеешь. Никто не отнимет.

Я кивнул, заставляя себя жевать медленнее. С каждым глотком силы