Пламенев. Книга V - Юрий Розин

Лавка Тимофея показалась через четверть часа. Окна первого этажа светились тусклым желтым светом. Тимофей работал. Как всегда, когда не спалось.

Значит, Аня наверху. Одна. Идеально.

Я обошел дом, нашел водосточную трубу, ведущую к окну второго этажа. Подтянулся, полез. Руки срывались, но я лез, несмотря ни на какую боль. Добрался до подоконника. Постучал костяшками по стеклу — тихо, чтобы не услышал Тимофей.

Внутри зажегся свет. Шторы дернулись, и в окне показалось лицо Ани. Испуганное, бледное, с темными кругами под глазами. Щеколда лязгнула. Окно открылось.

— Саша? — прошептала она. Голос дрожал, срывался. — Ты… ты как? Ты ранен! Зачем? Зачем ты пришел?

Я перекинул ногу через подоконник, влез в комнату. Аня попятилась, прижимая руки к груди. Она была осунувшейся, какой-то дерганой, с красными глазами, будто не спала несколько ночей. Волосы растрепаны, рубашка сбилась на плече.

Закрыл окно, повернулся к ней.

— Аня, — сказал тихо, но жестко, — что ты сделала?

Она вздрогнула, будто я ударил ее. Губы задрожали, глаза наполнились слезами, но она молчала, только смотрела на меня с ужасом и… виной. Чистой, неприкрытой виной. Руки ее тряслись, пальцы вцепились в ткань рубашки, будто она пыталась за что-то удержаться.

— Саша… — выдохнула она. — Я… я не…

— Что ты сделала?

Она всхлипнула. Потом еще раз. И вдруг ее лицо исказилось — не болью, нет. Обидой. Злостью.

— А ты почему мне не сказал⁈ — выкрикнула она шепотом, но с такой силой, что я отшатнулся. — Почему не предупредил, что эти позы настолько запретны и недопустимы для практики? Сказать: «Только никому об этом не рассказывай», — явно было мало, Саша! Что я теперь… что я…

Голос ее сорвался. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Я стоял, чувствуя, как внутри все обрывается. Кровь стучала в висках, раны на груди запульсировали в такт сердцу.

— Аня, расскажи мне. Все. С самого начала. Кто это был? Что он говорил?

Она всхлипывала, размазывая слезы по лицу. Говорить было трудно, слова вырывались сбивчиво, с паузами. Я ждал, стараясь не давить, хотя внутри все кипело.

— Он… он пришел, когда ты был в отъезде. — Она судорожно вздохнула, вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Сказал, что его зовут Дмитрий Топтыгин. Особый следователь рода. — Снова всхлип. — Спрашивал про тебя. Кто ты, откуда, чем занимаешься. Говорил, что знает — ты не сын трактирщика, а из банды. Но что между Топтыгиными и Червонной Рукой перемирие и нам ничего не грозит, если я отвечу на пару вопросов.

Я слушал, сжимая кулаки. Бинты на руках натянулись, в ранах запульсировало. Под тканью стало мокро — кровь проступила.

— Я сначала отвечала на вопросы типа куда мы ходим, как часто ты куда-то ездишь и все такое. — Аня говорила тихо, быстро, будто боялась, что я перебью. — Думала, что это правда, что ничего страшного. А потом он начал спрашивать про другое. Про то, где ты был раньше, откуда пришел, есть ли у тебя какие-то странности. — Она подняла на меня заплаканные глаза. — Я сказала, что больше не хочу с ним говорить. А он сказал, что если я не скажу, то ему придется забрать меня в управу для более детального разбирательства. Что там такие разговоры ведутся совсем по-другому.

Снизу донесся звук — Тимофей кашлянул, задвигал стулом. Мы замерли оба, прислушиваясь. Шаги, скрип половицы, снова тишина.

Аня выдохнула, прижала руку к груди.

— Я испугалась, Саша! — выдохнула она почти беззвучно. — Тебя не было, я не знала, что делать. К Пудову пойти боялась — вдруг это тоже опасно? К отцу — он бы в стражу побежал, а это точно нельзя. Я думала, если отвечу еще на пару вопросов, он уйдет.

— Что ты ему сказала?

Она сглотнула. Взгляд заметался, ушел в сторону, наткнулся на стену и замер.

— Я рассказала про позы. Про то, что ты меня учил.

Я молчал. Внутри все кипело, но я заставлял себя слушать. Дослушать до конца.

— Он кивнул и ушел. Ничего не сказал. — Аня вытерла слезы, размазав их по щекам. — Думала, все обошлось. Через пару дней ты вернулся. А он пришел еще через день. Сказал, что те позы, которым ты меня учил — это путь Практика. Что Практики — враги империи, что их уничтожают. И что я теперь тоже преступница, потому что практиковала. Что, если кто узнает, меня повесят, а отца сошлют на рудники.

Она подняла на меня взгляд, полный отчаяния. В этом взгляде было все: страх, обида, злость и еще куча всего.

— Почему ты мне не сказал? — прошептала она. — Почему я узнала об этом от чужого человека?

Я не ответил. Не мог.

Она продолжила, не дожидаясь:

— Он сказал, что единственный способ для меня избежать виселицы — сотрудничать. Доносить ему на тебя обо всем. И что, если я откажусь, он заберет и меня, и отца, и всю нашу лавку перероют так, что камня на камне не останется. — Голос дрожал, срывался, но она говорила и говорила, будто не могла остановиться. — Он велел спросить у тебя, откуда ты родом. Я спросила. Ты сказал: Малые Логовища. Я передала ему. А он… он сказал, что ты врешь. Что у Малых Логовищ нет реки. И что он теперь почти уверен — ты тот самый парень, который был связан с каким-то невероятно опасным преступником. Тот, кого считали мертвым, а он выжил и теперь прячется в городе под чужим именем.

У меня перехватило дыхание.

Звездный. Он вышел на Звездного. Через Аню, через мою ложь про деревню, через нестыковки. Дмитрий Топтыгин — тот самый, что был с Ренатом на рейде с лисом. Я вспомнил его лицо — холодное, надменное, с прищуром. Тогда он со мной немного поговорил и, похоже, заинтересовался. А теперь сложил два плюс два.

Что тот Сашка из деревни, который якобы погиб в лесу вместе с опасным преступником, и этот Александр Червин — одно лицо. И вдобавок Практик.

Вопрос оставался лишь в том, почему же Дмитрий не нагрянул в «Мишку» с отрядом магов? Почему не арестовал Аню сразу, не устроил облаву? Ведь если верить той книжечке, что мы сожгли у Ратникова, Практики — чума, враги империи, объекты для немедленной ликвидации.

Вопрос повис в голове без ответа. Может, хотел собрать больше доказательств? Может, боялся, что я сбегу раньше? Или у него были свои планы: использовать Аню как шпиона, выведать