Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Сегодня, здесь, сейчас – поэт Анна Ревякина подняла флаг, и он сияет. У неё – получилось.

Для того, чтобы выучиться науке стихосложения,

надо десять лет поиграться в самосожжение,

ощущать себя городом осадного положения,

а потом как сорваться вверх.

Так и было.

Десять лет училась, пребывая в городе осадного положения. И вдруг – как сорвалась вверх… И написала эту книгу.

Помню ощущение потрясения, когда впервые читал её. «Так не бывает, так не бывает!» – повторял себе. Но поди ж ты – есть.

Одна из лучших, а может быть, и самая лучшая книга стихов об этой войне. Из числа ещё двух-трёх таких же прекрасных и сбывшихся книг.

Здесь каждое слово нашло своё место. Здесь Бог говорит по-русски.

Здесь всё такое настоящее – даже дышать страшно, чтоб не потревожить и не нарушить этот чудный и чаемый мир.

Мир, где любовь обрела речь.

Крест и квест

Матвей Раздельный: «Doctrina Doneciana»[62]

Матвей Раздельный – поэтический уникум. Так, как он, – никто не пишет. Его точно ни с кем не спутаешь.

В чём случай Раздельного.

Он поэт, в целом, чуждый музыкальности; вообще же он – литературный критик.

Но если брать шире, Раздельный – настойчиво мыслящее существо и катализатор важных вещей. Библиографий, например. Исторических совпадений. Литературных парадоксов. В этом он – дока.

В какой-то момент Раздельный догадался, что если процесс создания каталогов рифмовать – случается неожиданный эффект. Мысль заостряется. Каталоги важных вещей вдруг становятся увлекательным чтением, а не набором серых карточек.

Матвей начал сочинять стихи, как своеобразные шарады, как кроссворды, которые он создаёт – и тут же, в пределах стихотворения, разгадывает.

Поэзия, однако, не может совсем без музыки, и не умеет – без трагики. Лирическая нота всё равно должна звенеть вдали тонко и томительно, пусть даже еле слышно.

И тогда Матвей отправился на Донбасс, служить. Возможно, та самая нота его и позвала.

Говорят, что поэты обладают высокой интуицией, умеют предчувствовать. Глядя на нынешних поэтов, я сплошь и рядом в данном утверждении сомневаюсь, но в случае с Матвеем – всё сработало безупречно.

Он поехал и превратил свою окололитературную жизнь – в судьбу. Он попался на крючок, который сам себе и забросил.

В Донецке Раздельный, до сих пор писавший свои интеллектуальные каталоги исключительно от ума, создал… ну, назовём это – сердечный каталог.

Он отслужил положенное. Он похоронил нескольких товарищей.

Он влюбился.

И вдруг, стремительно, на глазах, разом – вырос в поэта.

Так живущий без воды Донецк – оросил его конкретный дар и родил настоящее явление культуры.

Да, всякое любовное стихотворение Раздельного выглядит, как и прежде, неким интеллектуальным квестом – но, друзья мои, там такая страсть за всем этим, такая мука…

Если поэты попривыкли «радость» и «печаль» составлять из привычных вещей вроде «дождей» и «закатов», то Раздельный лирику конструирует из всего своего огромного литературоведческого словаря сразу.

Почти не запинаясь, рывками переходя от парадокса к парадоксу, Матвей стал докой в создании пронзительной антилирической лирики.

…ну и, кроме всего прочего, за всем этим просто интересно наблюдать.

За чем, спросят меня?

За тем, как бывший литкритик, доброволец Раздельный влюбился в русскую поэтессу Анну Ревякину.

И чувство это – перестало быть личной историей, на глазах став фактом русской литературы.

Пока мама была жива, смотрела по телевизору

сериал, где Борман в исполнении Визбора

говорил: «В своё время мы подумаем и об этом»,

а потом переключала на передачу с донецким поэтом

по имени Анна – аналитическую передачу,

в которой политологи до сих пор обо всём судачат.

Мама говорила, что дончанка ей напоминает учителя

советской школы, когда Бог был ещё расточителен

на талантливых небодержцев из ленинской Атлантиды,

когда люди в театрах знакомились, а не в «Тиндере».

И я собирал стихи Анны, как Горький – нэцкэ,

а затем началась СВО, и я сам оказался в Донецке.

Иноязычное

Всё очень плохо – и это хорошо

Мишель Уэльбек: «Уничтожить»[63]

Этот депрессивный француз, самый известный современный французский писатель в мире (во Франции не живущий, потому что у него там проблемы с мусульманами, которые хотят его убить), самим фактом своего существования спасает, ни больше ни меньше, – репутацию писательства.

Многие уверены, что Уэльбек – это такой вредный тип, который из романа в роман (их у него уже девять), что называется, ставит под сомнение всякие разные западные либеральные и глобалистские устои.

На самом деле, насколько мы можем судить, такой задачи – всё время в чём-то сомневаться – перед Уэльбеком не стоит.

Вполне достаточно смотреть на мир открытыми глазами и не впадать в эйфорический идиотизм, которым нас накачивают с известными целями.

Какими?

В состоянии этой эйфории мы являемся идеальными, в самом широком смысле, потребителями для любых их затей – будь то глобализация, сексуальная революция, антисексуальная революция, мировые эпидемии, очередные войны, любая квазифилософская и квазикультурная продукция, которую мы должны возлюбить, и прочее, прочее, прочее.

С непрекращающимся стыдом я слежу за тем, как не только политики (самая подлая составляющая человечества), не только артисты и музыканты (самая глупая и жадная составляющая буржуазной обслуги), но и писатели хором поддерживают любые вброшенные в общество, как таблетки в стакан воды, затеи: от ста сорока гендеров – до вечной войны с Россией, которая есть зло по определению.

Не скажу, что Уэльбек – это без пяти минут Че Гевара, который всему этому кинул вызов; нет, конечно.

Просто он (создаётся такое устойчивое ощущение; я читал если не все, то почти все его романы) плевать хотел на предлагаемую повестку.

Одного этого, знаете, достаточно, чтоб в наши дни поверить: литература ещё нужна. В ней есть ещё смысл.

Уэльбек – не бунтарь, он – скептик.

Спокойный такой, без нытья, без позы.

Кто-то должен был занять эту роль в мире – и он её занял. Другого такого (большого) писателя я не припомню. И в этом качестве (и, конечно, как большой писатель) Уэльбек вызывает безусловное уважение.

Он здорово пишет. Он здорово мыслит. Он не участвует в этой мировой комедии – и лично для меня этого более чем достаточно.

Понятно, что начавший писать прозу лет за