Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

– эту тачку, гружённую тяжёлым слогом, ненарочитым авторским сарказмом, аллюзиями и реминисценциями, медленным, но твёрдым течением мысли, богатым словарём, – её надо везти самому. В неё нельзя, как в случае классического приключенческого романа, усесться на первой же странице и покатиться до самого финала. Нет-нет, вы сами будете, упираясь и потея, двигать тачку (роман) в гору. Крахт тоже сидит в этой тачке – и, кажется, относится к вашему труду совершенно равнодушно.

Благо, роман небольшой.

…небольшой, но второе же предложение романа состоит, я сосчитал, из 56 слов, и это даже не заявка на некоторое осмысленное излишество – Крахт так дышит, так пишет, так думает.

Энгельхардт, наконец, добирается до своего острова, и вот, навскидку, фрагмент абзаца из романа по этому поводу. Следите за авторской рукой:

«Он выпрыгнул из каноэ в воду, прошлёпал по воде остающиеся до берега метры и рухнул на колени в песок – так сильно его потрясло увиденное; чёрным гребцам в лодке, а также горстке туземцев, которые с флегматичным любопытством собрались на берегу (один, будто передразнивая себя и свою расу, даже воткнул в нижнюю губу осколок кости), Энгельхардт, наверное, представлялся в этот момент благочестивым священником, свершающим перед ними молитву; у нас же, людей цивилизованных, эта сцена скорее ассоциировалась бы с живописным полотном, изображающим высадку конкистадора Эрнана Кортеса на девственные берега острова Сан-Хуан-де-Улуа, – полотном, написанным совместно (будь такое возможно) Эль Греко и Гогеном, двумя художниками, которые своими экспрессивными рваными мазками сумели бы придать коленопреклонённому завоевателю Энгельхардту аскетичные черты Иисуса Христа».

Нравится? Ну, давайте тогда ещё ложечку.

«Вот они уже опустились на песок, и теперь флюид их гибкой подвижности застопоривается, превращается в автоматические телодвижения, которые, если смотреть со стороны, напоминают ритмичное дерганье абсурдной человеко-машины: эти двое похожи на сцепившихся полуголых кукол, которые, лёжа на земле, завершают спастический парный танец; луна освещает оба подпрыгивающих полушария – покрытые светлым пушком ягодицы Лютцова, – и время от времени до губернаторской резиденции доносится стон (хотя ветра, как будто, нет)».

Лирического чувства, как вы уже поняли по этому «изысканному» описанию сексуального акта, автор лишён начисто – только сатирическое, пародийное, но не простонародно-пародийное, а профессорское: изысканное уже без кавычек.

Крахт, как прочитавший несколько тонн книг виртуоз своего дела, скорей всего может писать как угодно (или почти как угодно), но ему самому явно нравится кататься в своей тачке.

В романе нет ни одного диалога, товарищи двоечники. Все диалоги пересказывает автор, перемолов их в тяжеловесных абзацах.

От такого плотного текста, конечно же, можно (при навыке постоянного чтения) получать удовольствие – вы же ведь прочитали позднего Набокова, да? – эту выращенную в пробирке прозу гениального стилиста, интеллектуала, шахматиста, филологического забавника. Ну, так вот и Крахт прочитал Набокова.

Имя одного из персонажей, появляющегося на последних страницах романа – Киннбоота – и выспрашивающего у Энгельхардта сведения о его жизни, перекликается с именем персонажа романа Набокова «Бледный огонь» – Чарльза Кинбота.

Хотя дело, говорю, вовсе не в Киннбооте и Кинботе, а в том, что профессорский роман Крахта требует достойных студентов в собеседники (если даже не собственно профессоров и коллег по ремеслу).

Повествовательная интонация Крахта может иной раз показаться невыносимо занудной, но за всем этим учёным багажом скрывается непрестанная игра: персонажи носят имена героев комиксов (в России неизвестных, поэтому никто не заметит), мимоходом появляется Томас Манн (неназванный) и Джек Лондон (названный). Художник Эмиль Нольде – так вообще один из героев. Все они, как вы уже поняли, неслучайны для автора – хотя для самого повествования вовсе не обязательны.

Роман нарочито старообразен, как будто только что кончилось Средневековье – и начинается Просвещение, и Крахт – пророк его; просто в данном случае всё наоборот: Просвещение, едва начавшись, и, увы, не сделав человечество умнее на пути прогресса, полным ходом, как пароход – крахт, крахт, крахт – движется к новому (как мы его себе представляем) Средневековью, с его кострами и казнями на площадях, с его толпами, людоедством, тиранами, воплями невинных и грохотом кованых сапог.

Да, там есть модернистская (впрочем, многократно использовавшаяся и до Крахта) манера – когда повествованию придаётся некая кинемотаграфичность: даже не в виде киноглаза или принципа монтажа, нет, – а совершенно прямолинейная: Крахт периодически расставляет камеры, определённым образом наводит свет, усаживает героя, чтоб его было удобно рассмотреть, и обо всём этом прямым текстом сообщает читателю.

Но это, повторюсь, модернизм уже достаточно старообразный, и когда Крахт выставляет камеры и свет, сильно чувствуется, что участники съёмочной группы родом из десятых годов прошлого века и снимают на огромные бобины, и камеры стрекочут, как тысяча жуков. То есть, съёмочная группа – современники главного героя, Августа Энгельхардта.

В самой фамилии героя можно было бы нарочитым и досужим образом найти связь (или пародию на) с Энгельсом, только хард-Энгельсом, утяжелённым, хоть и голым. Наш ведь – тоже бородатый мыслитель, автор книги «Беззаботное будущее», он тоже создаёт свою общину, имеет последователей (в основном, глубоко нерадивых) и желает облагородить человечество. Кстати, и слово «коммунист» в романе появляется. И русские раза три проходят неподалёку от сюжета.

Можно было бы и далее проводить подобные аналогии, когда б Август Энгельхардт, а также большинство героев романа, не существовали бы в реальности.

Да-да, в прошлом веке был такой нудист, жил на острове в Новой Померании, и вокруг него периодически крутились разнообразные проходимцы.

Всё на самом деле было чуть иначе, чем в книге, но теперь это уже не имеет значения. Отныне всё будет так, как написано у Крахта. Потому что художественная реальность сильнее какой-то там скучной жизни, которую, тем более, никто из нас толком и не видел.

Авторской волей Крахт одним героям укоротил срок присутствия на земле, и убил их куда изысканней или даже мстительней, чем сделала истинная их человеческая судьба, а другим срок жизни – удлинил: например, главному герою. И удлинил намного, что уже концептуально.

В чём тут концептуальность? – возможно, спросите вы.

Чёрт его знает.

Может быть, автор элементарно, пока писал, полюбил своего героя (над которым, по большому счёту, издевался с первых же страниц).

А может быть, автору хотелось, чтоб выпавший из XIX века птенец увидел венец цивилизационного развития – аэродром, с которого взлетают реактивные самолёты, и сосиску на подобной перине булке, которую преподносят Августу улыбчивые солдаты в элегантной форме, – так наш кокофаг (человек, питавшийся кокосами половину столетия) совершает свое грехопадение, незадолго до смерти.

(А так бы, может, жил вечно.)

Но, скорее всего, автор говорит: какой бы ни был фрик,