Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Ничего этого у Харриса нет.

Всё сшито по мерке, всё подтянуто, начищено, упорядочено.

Харрис не ставит себе целью написать «роман века» и вообще перевернуть мироздание. Он ставит себе целью – рассказать историю так, чтоб она ожила, а затем была перенесена на экран, пополнив его бюджет.

История – ожила. Права на экранизацию, уверен, уже купили. И фильм, почти уверен, будет отличный.

Перед нами классика литературы? Нет.

Перед нами классика жанра? Да.

Читая Харриса, в который раз понимаешь, чем наша литература (а если шире – наше мышление) отличается от английского.

У нас не хотят делать «классику жанра» – у нас слишком многие хотят сразу, с разбега, перемещаться в число пастырей народа.

В итоге богоискателей, прорицателей, идеологов всех идеологий – в нашей литературе полно, а мастеров – мало.

Зато те высоты, что у нас здесь изредка берут, – они невероятны, немыслимы.

И поди пойми, как лучше.

Лучше бы, конечно, уметь и так, и так, – но тут извините. Все хотят как лучше, но могут, что могут.

Харрис может 550 страниц держать в напряжении; а катарсиса он и не обещал нам. Английский джентльмен как есть.

…Про Россию у него, кстати, тоже есть книги, но их я читать не буду. Россия – тот случай, когда любой английский джентльмен и литературный спец обращается в полного, комического идиота.

Я уже видел, как это случилось с любимым моим Джулианом Барнсом, и повторять подобный опыт не стану.

Без обиняков

Джонатан Франзен: «Перекрёстки»[67]

Если сразу к делу, то Франзен – сегодня лучший писатель на планете.

Не один из лучших – а лучший, главный.

Каким, скажем, был в своё время Лев Николаевич Толстой.

Не скажу, что в социально-политических своих взглядах (он издаёт ещё и сборники эссе, они переведены на русский) Франзен столь же масштабен, океаноподобен, свободен – пожалуй, нет; хотя оригинален и местами остроумен. В целом же – он, увы, просто американец. Чего и не скрывает.

Но как писатель… Здесь сложно подобрать слова, не задохнувшись в превосходных степенях.

Заканчивая чтение очередного его романа, всякий раз пребываю в тихом потрясении – и скептически оглядываю стопку ещё не дочитанных книг зарубежных, в том числе американских авторов: и вот это вот я буду вынужден читать дальше после Франзена?!

Всякий раз первым делом заново разглядываю его фото: приличный джентльмен с мягким, несколько даже робким лицом, в очках; то, что женщины называют: «он милый».

Ни тебе толстовского страшного лба, ни тебе щемящей хемингуэевской харизмы.

Затем перелистываю справку о нём – может быть, где-то в деталях биографии таится разгадка, откуда он такой взялся.

Родился 17 августа 1959 года в Чикаго.

Написал шесть романов, и «Перекрёстки», как он сказал, последний; больше прозу сочинять не хочет.

Помимо писательства, известен как орнитолог: то есть, умеет терпеливо наблюдать. Неплохо, но для появления литературного гения таких исходных данных всё равно маловато.

Предки его отца – из Швеции, предки матери – из Восточной Европы. То есть, они славяне? Ну, хоть что-то. Хотя едва ли мне стало бы легче, если б я узнал, что Франзен, скажем, немножко чех. И он точно не серб. И точно не русский.

Зато Франзен неоднократно повторял, что в мире нет ничего прекраснее русской литературы. Ещё он говорил, что у него случаются депрессии, но «…перечитываешь „Войну и мир“ – и на три недели кажется, что всё хорошо».

Преувеличивать значение этого факта не стоит, но и преуменьшать не получится.

Франзен пишет семейные романы: семья Ламбертов описана в его великолепном романе «Поправки», Берглунды даны в его превосходном романе «Свобода», и теперь вот – Хильдебрандты в «Перекрёстках».

А как ещё понять, что такое человек, – если не через призму семьи? (Совместного воспитания детей, их взросления, секса, или его отсутствия, преходящих или неотступных смертельных болезней; отец у Франзена страдал болезнью Паркинсона – это, впрочем, тоже ничего особенного в его прозе не объясняет, просто я с этим сталкивался на протяжении многих лет, и знаю, о чём речь; если коротко – это, знаете ли, опыт.)

Действие «Перекрёстков» разворачивается в семидесятые годы, в США, в вымышленном городке Нью-Проспект, штат Иллинойс.

Герои: пастор Расс (сильный слабый человек – такое бывает), его жена Мэрион (наполовину еврейка; провела бурную молодость; теперь пишет проповеди для своего мужа) и четверо детей – студент Клем (уходит из университета, чтобы отправиться на войну во Вьетнам), школьная красавица Бекки (влюбляется в начинающую рок-звезду), наркозависимый мелкий бес Перри, и самый младший – Джадсон.

«Перекрёстки» – это название блюза, который периодически звучит в романе, но вместе с тем и название религиозной группы при местной церкви. В группе совместно разрешают психологические проблемы своих членов: обсуждая сложные эмоции, говоря друг другу правду в лицо, непрестанно обнимаясь, – короче, творя всю эту чепуху в американском духе, которую теперь прививают и у нас.

Осталось добавить, что Франзен, по собственному признанию, в семидесятые шесть лет посещал молодёжную христианскую группу.

Нынче Франзен в церковь не ходит, часто сетует на то, что христианство в США присвоили крайне правые радикалы (к слову, как и в России), и что той церкви, которая воспитала его, – больше не существует. Хотя он всё-таки надеется на то, что она вернётся.

Меня позабавила в этой книге одна вещь. Странным образом до сих пор я об этом не задумывался! В России много рассказывают, как прекрасны были наши шестидесятые, как много подавали они надежд, и как обессмыслили всё семидесятые – якобы скучные и «застойные».

Франзен нигде не пишет об этом прямым текстом в «Перекрёстках», но, не поверите, в США всё воспринимается – так же. Они гордятся своими шестидесятыми, но уверены, что в семидесятые началась деградация, и вспоминают то десятилетие скептически.

Франзен же, спустя полвека, смотрит на семидесятые иначе. Скажем просто: добрее.

Он вообще с годами, как писатель, становится всё снисходительнее к миру, чему свидетельство – данный роман.

Сюжет его, если вкратце, сводится к тому, как в отдельной семье – весьма, как вы понимаете, религиозной – начинается семейный апокалипсис.

В сущности, так можно определить жанр романа Франзена: семейный апокалипсис.

Неудовлетворённый своей сексуальной жизнью пастор затевает интрижку с очень красивой прихожанкой, в жене пастора пробуждаются демоны её буйной юности… Всё это, естественно, тут же сказывается на детях, в первую очередь – на этом чёртовом наркомане Перри, который…

Ладно, не буду