Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Но подобные обобщения сродни каким-нибудь другим благоглупостям типа «Русские крестьяне книжек не читают (в тёплые сортиры не ходят)» или «Русские юристы (рабочие, домохозяйки, космонавты) классику не слушают, а только джаз (шансон, румбу)».

Очевидная дурость таких обобщений отчего-то никак не достигает сознания взрослых вроде бы людей.

Для того, чтоб ляпнуть «парням с передовой этого не надо», иному сетевому автору зачастую было достаточно, повторяю, мнения всего одного случайного знакомого, который походя обронил, что пацанам в его взводе «Ларс фон Триер не заходит, только если ранний». И вот уже понеслось: «Ребята с передовой это искусством не считают».

Да что ж это такое!

В качестве сравнения рекомендую вообразить красноармейца в 1943 году, к которому вваливается некто и спрашивает: «Как вы считаете, у Твардовского сильная поэтика? А характеры Шолохова вдохновляют вас?».

На что «ребята с передовой» ответили бы: «Идите вы к едрене матери, пустозвоны».

И они были бы правы – с точки зрения эмоциональной; при том, что ни Твардовского, ни Шолохова это никак не касалось бы.

Вообразите себе такого же красноармейца в 1919 году – и тут к нему вваливается всё тот же демагог и спрашивает: «А как вы думаете, чьи образы ближе боевому рабочему классу – Маяковского с футуристами или Есенина с имажинистами?».

«Ребята с передовой» ответили бы и здесь. Хорошо, если словами. Но всё могло бы и куда трагичнее закончиться.

Не нравятся вам в качестве примера красноармейцы – идите в белогвардейский окоп и спросите там в 1920 году: «Уважаемый, а вы читали новую публицистику Фёдора Крюкова? Вам ближе Крюков – или Бунин?».

…И потом отирали бы зубы свои кровавые платочком.

Опросив всех в перечисленных окопах, махните в 1812 год и поинтересуйтесь там на ближайшем редуте: «А чьи оды, мужик, лучше отражают народный дух – Дениса Давыдова или Фёдора Глинки?».

Суть ясна, думаю.

Ни к чему подобную демагогию разводить. За «ребят с передовой» могут говорить только сами ребята с передовой.

«Я, сержант такой-то, стреляю хорошо. Кормят хорошо. Люблю Егора Летова и Башлачёва. Юрия Бондарева очень ценю, Димку Филиппова ещё не читал. Потому что он книжку зажал свою».

И только тогда это имеет смысл и вес.

Никакие переводчики с русского языка на русский парням с передовой не нужны. Они сами отлично умеют разговаривать.

Благословлённые быть выше ненависти

Антология прозы и поэзии участников СВО «Нет уз святее товарищества»[72]

Аббревиатуру СВО порой расшифровывают на свой лад, например, так: «снова Великая Отечественная».

Отечественная война была и в этот раз невольно выбрана страной как образец во многих смыслах.

Да, мы снова имеем дело с нацизмом.

Да, мы снова имеем дело с коалицией государств, тайно и явно поддерживающих нацизм ради своих подлых выгод.

Да, мы снова испытываем великое единение народа.

И да, мы хотим, чтоб трудная эта война, как и в прошлый раз, породила великий миф – свои чудесные песни, свои прекрасные фильмы, свою мощную культуру.

Хотим, чтоб подвиги наших героев не были забыты. Чтоб явленные нашими братьями и сёстрами по оружию мужество и доблесть нашли внятное отражение в искусстве. Были зафиксированы. Были воспеты.

С этим у нас обнаружились проблемы. Что-то такое случилось с нашей культурой, что она оказалась не вполне готова поднять эту ношу.

И пока культура раздумывала, люди войны заговорили о себе сами.

Собранные в этой книге их рассказы могут показаться бесхитростными, и порой они действительно таковы.

Но любой честный человек видит, какая мощь таится в этих историях.

И главное: мы опять убеждаемся, что русский человек в дни роковые остаётся неизменен. Он по-прежнему способен преодолевать непреодолимое. Он по-прежнему в сущности своей – беззлобен, а в гневе своём – праведен и честен. Он по-прежнему в силах спасти мир, никак об этом вроде бы не думая и вслух об этом не говоря.

Русский человек, которого мы здесь видим, вообще не слишком склонен к пафосу.

В конце концов, у нашего человека на войне другие заботы. Выжить, спасти тех, кто рядом, – будь то товарищ, или мирный житель, угодивший в жернова истории, или раненая собака, или котёнок.

А ещё – остаться человеком.

А ещё – исполнить начатое.

Здесь, в сущности, вовсе нет литературных профессионалов. Пишут эти стихи и прозу – не филологи, а представители самых разных профессий – и гражданских, и воинских. Их не учили писать. Их учили воевать.

Поэтому в этой книге всё, в самом высоком смысле, – бесхитростно. Без всяких там хитростей литературных.

И, пожалуй, в силу этой бесхитростности, доверие к данным текстам – на предельно высокой точке. Доверие даже не к собравшимся под этой обложкой авторам со всех концов страны. А доверие вообще – к народу. К нашему родному народу.

Знаете, что чаще всего приходит на ум первым, когда читаешь эту книгу?

Какие добрые у нас люди.

Как трепетно любят они своих жён, своих матерей!

Как мало думают о себе. Как много думают о Боге.

Как мучительно и горько ностальгируют по советским временам, по советским Победам.

Как искренне желают быть похожими на своих дедов и прадедов.

«Война пришла к нам, и мы стали войной», – сказано здесь, в этой книге.

Как точно.

Незнакомцы и незнакомки

Пряча глаза

Надя Алексеева: «Белград»[73]

Что меня иной раз удивляет в современной, написанной русскими молодыми людьми, прозе: у них нет никаких убеждений.

При том перед нами не тот случай, когда человек, как метко сформулировал Леонид Юзефович, «не обязан иметь мнение по любому поводу».

Перед нами – тот случай, когда писатель, даже сочиняя роман, не в состоянии сформулировать мнения.

И талантливый ведь человек – Надя Алексеева (на самом деле – Надежда Михайловна Алексеева, родившаяся 4 июня 1988 года в Подмосковье).

Понятно, что автор имеет право не отвечать за персонажа, тем более, что персонажа зовут Аня, и родилась эта Аня, в отличие от Нади, 15 июля примерно того же самого года.

Но тут всё равно сходства слишком навязчивые, потому что занимающаяся копирайтингом Аня уезжает осенью памятного 2022 года за границу, в Белград – куда, напомню, уехали ровно тогда же несколько десятков тысяч не столько «рассерженных», сколько «испуганных» горожан.

Между прочим, в романе Алексеевой это обстоятельство – едва проговаривается; там вообще