Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Тошнота

Гала Узрютова: «Выбор воды»[75]

В западной литературе какое-то время назад появился новый жанр романа – роман-инсталляция.

То есть, это вроде бы и роман, но ничего живого там нет. Людей нет, психологизма нет, развития сюжета нет, катарсиса. Нет, короче, всего того, за что мы полюбили классическую литературу, – а вместо этого какая-то раздутая до размеров романа шутка, какой-то парадокс, некая, рискну сказать, одиноко парящая мысль.

Приведу для понимания пример из другой сферы искусства.

Допустим, можно нарисовать конскую голову. Талантливо или нет, но нарисовать.

А можно реальную конскую голову поместить под стекло, и она там лежит, а над ней – мухи. Я такой арт-объект видел в музее современного искусства в Киеве. В прошлой своей жизни.

Если голова нарисована – мы можем оценить мастерство художника.

Если голова под стеклом – мы можем оценить его фантазию.

Сразу скажу, что все эти фантазии (а по музеям современного искусства я погулял не только в Киеве, но и во всех основных европейских столицах) у меня, как правило, не вызывают никаких эмоций.

Писатель Александр Абрамович Кабаков тогда же, в Киеве, заметил, что отличие искусства от т. н. «современного искусства» – в том, что произведения искусства мы воспроизвести не можем, а объект «современного искусства» воспроизвести в состоянии любой из нас.

Делать «современное искусство» в литературе чуть сложнее: там всё равно, худо-бедно, необходимы литературные навыки.

Тем не менее, написание романа в жанре «современного искусства» – отличная ниша для малоодарённых литераторов.

Надо только придумать какую-то идею. Впрочем, идея – это слишком серьёзно, посему сойдёт какая-нибудь идейка.

Идейка должна быть, конечно же, в духе новых веяний: что-нибудь про толерантность, про тоталитарное насилие государства, или, скажем, про гендерное насилие (оно, конечно же, как правило, мужское по отношению к женщине, либо – родительское).

На эту идейку нанизывается ряд, желательно повторяющихся по кругу, в меру бессмысленных сцен.

Персонажи в романах-инсталляциях должны быть манекенообразные, чтоб не отвлекать читателя своим сложным душевным миром. И все события, описываемые в подобных книгах, тоже как бы не настоящие.

Подразумевается, однако, что, читая, человек понимает: это его мир искусственный, и сам он манекен пустоголовый, а истина – она вот: в этой конской, облепленной мухами, голове под стеклом. Взирай и восхищайся, это тебе не левтолстой.

Из этой ли серии роман Галы Узрютовой?

И да, и нет.

Проблема у Галы Узрютовой – одна: она родом из русской литературы, и писать – умеет.

Начинается роман – так просто прекрасно. И видно, что перед нами сочинитель, усвоивший все уроки русской классической литературы.

Там такие описания снега! – хоть сейчас в любую антологию, в любой букварь, в любой учебник по русскому языку.

Узрютова – автор рефлексирующий, афористичный, слышащий живую человеческую речь.

Но так как она (точно не знаю, но просто предполагаю) перечитала (как большинство литераторов её поколения) невообразимое количество современных западных романов-инсталляций – то и её саму потянуло в ту же сторону. «Так носят» потому что. Так делают литературу прогрессивные, приличные люди.

…Главная героиня романа Кира не может есть мясо.

Когда-то в детстве её папа (тоже герой книги, рыбак) принёс дочке рыбку, она выпустила её в ванну, потом ушла гулять, а когда вернулась – рыбку пожарили.

Ну и всё.

Тогда она, в силу возраста, сразу не поняла, что животных есть нехорошо, но с годами это вполне осознала. Время от времени её организм ещё желает что-нибудь мясного, она иногда не выдерживает характер и пробует какой-нибудь бифштекс или сосиску, – но после этого её жестоко тошнит.

С мужем Кира развелась, потому что он ел мясо – и от него её тоже тошнило.

По ходу романа её тошнит несколько раз, и автор это, не скажу, что слишком подробно, но всё-таки описывает.

По сюжету, Кира, собрав в рюкзаке кости съеденных ей животных (начиная с той самой первой рыбки), кочует по разным заграничным маршрутам, желая торжественно те останки вернуть в природу – закопать или утопить.

Но в течение всего романа ей что-то мешает, и она, развивая сколиоз, так и тащится с этим мешком.

Родители её – т. н. «простые люди» – не вполне разделяют задумку дочери.

Мама спрашивает: «Когда ты уже бросишь эту идиотскую затею? Мотаешься по свету, как говно в проруби. Видишь же, что всё без толку. Сколько времени зря тратишь. Недаром почти десятимесячной родилась – пока раскачаешься, три года пройдёт… Дурная голова ногам покоя не даёт! Скорми эту дрянь бездомным собакам – и всё».

Между прочим, мама говорит эти неглупые вещи уже на 12-й странице, а там их – 365.

Я честно всё прочитал, искренне ожидая какого-то развития темы, – но, в сущности, его нет.

Есть, впрочем, забавные иностранцы, которые встречаются Кире то здесь, то там, произнося любопытные монологи (вполне, надо сказать, в духе русской классики: там, где у нас исповедуются «маленькие люди»).

Самый последний иностранец (британец) воевал в Ираке и ещё где-то там, а теперь тоже кочует по миру, отказавшись от дома и вещей (ещё одна «идейка»), и живёт с ежом, которого очень любит.

Совсем была б печаль, когда б они, встретившись, с Кирой поженились, – но автор минует этот перекрёсток, выводя читателя в туман неразрешённости и незавершённости, который в финале романов-инсталляций положено нагонять.

К чести Узрютовой, главной её героине не только мама, но и ряд других персонажей (к примеру, тот самый ветеран) сообщают о тщетности её занятий, о том, что предпринимаемая ей попытка освобождения – мнимая.

Мне больше всего понравился один из эпизодических героев, пожилой словенец, который наставляет Киру следующим образом:

«Нет у человека никакой частной жизни. Она заканчивается в тот момент, когда он выходит из живота матери. Там внутри он мог вести какую угодно частную жизнь, а вылез – добро пожаловать в мир! Добро пожаловать к остальным. Шатаетесь как… как… не знаю. Места, что ли, у вас нет своего?.. Вы люди, которые… которые… даже определения не могу дать… Просто места у вас своего нет. Фамилия – это что? Место, где родился. Есть у тебя своё место? С цепи сорвались – будто надо за один год мир объездить, а то путешествовать запретят. Все теперь ринулись в горы – мужчины, женщины, старики, детей туда тащат… Но если все уйдут с равнины в гору, то равнина останется пустой и зарастёт».

Хороший, короче, мужик. Мясо ест.

…здесь, наверное, надо пояснить, что я сам люблю животных, периодически вообще никакого мяса не ем, и героиню в чём-то даже понимаю.