Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Здесь положено сделать скучное лицо, и смазать финал своей хвалебной рецензии, спросив: «…да, всё отлично, но я так и не понял: а во что автор верит? Верит-то он – во что?».

Всё понятно: и с абсурдом бытия, и с многослойностью бытия, и с рассогласованностью бытия, – а дальше что?

Куда дальше мне идти с этим чувством?

…надо, пожалуй, ещё один роман Сальникова прочитать.

Лет десять заложу на это – и прочитаю.

Наверное.

Поэтическая проза художника

Арина Обух: «Следующая остановка – „Пионерская-стрит“»[79]

«…мой знакомый недавно купил себе новую куртку – замшевую, фирменную. И понёс свою старую куртку, которую носил шесть лет, на помойку. По дороге достал её из пакета – и обнял. Старая куртка тоже обняла хозяина. Так они и стояли у помойки, не в силах расстаться. Старая куртка была уютной, она всё знала про своего хозяина, она его принимала, и даже простила ему сломанную молнию… Новая куртка была хороша, по фигуре, но в ней не было этого уюта.

…В общем, мой знакомый до сих пор носит любимую старую куртку.

Мы все привыкаем к жизни – а жизнь привыкает лишь к некоторым».

Арина Обух пишет рассказы. У неё есть одна повесть, «Муха имени Штиглица», – но она тоже рассказ, просто длинный.

У Арины Обух есть свой стиль. Это в литературе, быть может, самое важное – узнаваемый голос. Не обязательно полноценный бас или дискант – главное, свой. У неё – свой, уникальный.

Она пишет о трогательных вещах. Как в приведённой выше цитате, и не только так, а иногда иначе, – но всегда трогательно, осмысленно впадая в некоторую наивность, сопровождая свои рассказы такой же трогательной, зачастую в несколько точных рисованных линий, графикой. В Петербурге любят графику. Обух – из Петербурга, из Ленинграда, из Питера, дочь художника и сама художник. На этих основаниях она сама иллюстрирует свои книги.

Проза её – тоже графична. Она состоит на две трети из диалогов. Описаний там практически нет (при этом, удивительным образом, ощущение Петербурга – есть!), зато есть обобщения, и мне кажется – удачные: иногда остроумные, иногда глубокие, всегда – в тему, всегда – без пафоса.

«В Петербурге к художникам относятся как к кошкам: их встречают на каждом шагу и говорят им добрые слова».

«Он построил Петербургу дворцы, а умер – в бедности на съёмной квартире. Справедливость держит дистанцию от Земли, соблюдает карантин».

У неё (это редкость в прозе) всегда хорошее настроение, даже если оно плохое.

Обух – не про травму, а про любовь.

Но не про любовь к мужчинам. Проблем пола тут нет совсем. Обух в каком-то смысле – бесполый автор.

Увлечена она – самим процессом влюблённости в жизнь.

Она любит своих, чаще всего странных, немного ирреальных учителей. Учителя её – всегда из мира живописи, почти никогда – из мира литературы.

Впрочем, есть рассказ про ленинградско-петербуржскую писательницу (кинокритика, и немного актрису) Татьяну Москвину, или, если точнее, про её похороны. Она тоже была странной; я её знал.

Обух объясняется в любви к ней – кажется, не успев этого сделать при жизни Москвиной.

Обух любит своих мёртвых – и верна им. (Рассказы о бабушке, родной бабушке лирического героя – наинежнейшие.)

Одна из основных, быть может, даже главная тема Обух: собирать осколки распавшейся жизни. Жизни вообще. В книге об этом сказано так:

«У нас как: битое – дурная примета, выкинули. А то, что нам особо дорого, – склеили. Но так, чтоб „незаметно“, чтоб „как было“.

Но „как было“ – не будет, наши труды – напрасны. Самые невидимые шрам, шов, трещина – будут торчать. И в нашей памяти – тоже.

Мы лучше поставим цветы в другую вазу.

А у японцев – кинцуги: они собирают осколки, склеивают их – и не маскируют швы, а, наоборот, в раны разбитого горшка заливают золото.

Мол, смотрите: я падал, я страдал, и боль моя – красива.

Раскаты золотых молний соединяют разбитое».

У Обух – как у японцев, только по-петербуржски, по-ленинградски.

У неё получаются весёлые зачины к рассказам:

«Такие дамы расцветают по осени. Как-то с ними это случается. До семидесяти они ведут нормальную жизнь – работают в загсе, решают кроссворды, вяжут, а потом бац! – они заходят в магазин „ВСЁ ПО 36“ и покупают пластмассовую гирлянду из мимоз, надевают на голову и решают начать новую жизнь».

Собирает она не только странных, ушедших или покалеченных судьбою людей, но и свой город: Ленинград, который она никогда (в силу возраста) не видела, и о котором явственно ностальгирует (что понятно даже из названия книги).

«Ты какая-то советская», – говорит ей в книге сверстник.

Это, надо сказать, прекрасно. Это – комплимент.

Куда хуже, когда б Обух была, как многие её (неразумные) сверстники, – антисоветской.

От «советского» у Обух: шестидесятническая чистота, полное отсутствие вульгарности, ну и немножко, совсем чуть-чуть шестидесятнического самолюбования.

В данном случае, впрочем, действительно есть чем полюбоваться. Нам известно, что Арину Обух явственно злит, когда в отзывах на её прозу упоминается и очевидная миловидность автора: она уверена, что к написанному это не имеет никакого отношения, – и, в сущности, права.

Однако так как Обух строит свою прозу зачастую по канонам поэтическим, все составляющие её образа (миловидная; художница; из Санкт-Петербурга; дочка художника и т. п.) – неизменно будут учитываться, даже если не обозначены вслух.

Один из лучших рассказов в сборнике – про музыканта Игоря Растеряева (тоже не названного по фамилии), или, вернее, про его немецкого фаната, периодически живущего в подъезде Растеряева. Растеряев у Обух получился отличный, как живой.

Ещё у неё есть рассказ про режиссёра Карена Шахназарова и несколько рассказов про её маму (которая тоже писатель).

Мне показалось, что в сборнике есть рассказ обо мне. Ну, как рассказ – притча. Называется – «Слово рыбака». Но, скорее всего, мне действительно показалось. Потому что если перечитать данный рассказ, представляя уже не себя, а, например, Бориса Гребенщикова[80], то он подходит уже Гребенщикову, хотя ничего общего между мной и Гребенщиковым нет вообще. В любом случае, это один из лучших рассказов в сборнике.

Но вообще лучших там – примерно половина.

Их надо читать понемножку, по одному, с утра. Тогда чувство звука остаётся – чистое и звонкое, как если бы задеть фарфоровую чашку ложечкой.

Свой голос Обух, повторимся, определённо нашла, – но теперь надо расширять репертуар.

У Обух есть