Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

вдали спасается, как Ной.

«За что, Господи? Почему?» – бессловесно, ничего не говоря, всем существом вопрошает герой.

Но опять не вышло разговора.

Ни любви не вышло, ни суда.

Ночь глуха.

Ни ангела, ни вора.

Лишь одна холодная вода

да сырой дурак у светофора.

Чёрная, чёрная, чёрная книга стихов.

Мир уже не рифмуется. Бог

не рифмуется с небом бездонным.

Так в волнах заблудившийся бот

Не рифмуется с портом и домом.

Но черноты в сердце от чтения её отчего-то не возникает. И сам не знаю, почему.

Быть может, потому, что я сам многие годы чувствую то же самое, и привык к этой горечи, как к воздуху и воде?

Себе, смотрящему в упор на пылающую страну, герой спасенья не ищет, не желает. Если воскресать – то вместе со страной. Если без страны – то и не надо.

…допить вино,

глядеть покорно,

просить прощенья в темноте,

захлопнуть дверь

и спать спокойно

с вязальной спицей в животе.

Эта вязальная спица, знаете, она ж не про самоубийство. Она про то, что мы с ней так и живём – как с частью себя, с частью собственной плоти.

Эта спица – та самая неизбывная боль про оставленный Днестр, оставленный дом, про заброшенный урожай божественных яблок.

Можно ж её, конечно, извлечь. И ничего болеть не будет.

Но если у нас не болит, и если мы Бога не ищем, – кто мы тогда? Зачем мы тогда?..

На спицу ту накручены мы, ещё живые. Живые самой этой испытываемой, непреходящей болью.

…напоследок же скажу злое. Сколько ж можно таиться и скрывать.

Перестроечные и постперестроечные времена, приднестровская война, чеченская война, донбасская война – всё это приучило нас к печальной мысли: постсоветская, в том числе национально окрашенная, интеллигенция – сдала, сдавала и неустанно сдаёт Россию. Хоровод предательств как начался, так натурально не прекращается. Буквально изо дня в день является очередное лицо, из вчерашних кумиров, в том числе литературных, вдруг укатившее колобком за пределы страны и оттуда призывающее все кары Господни на оставленную землю.

Не спасение ей, повторяю, призывающее, – а желание её покарать.

Иной раз думаешь: а вот эти титаны – русские советские поэты, патриоты, солдаты и офицеры: Михаил Матусовский, Евгений Долматовский, Михаил Анчаров, – они совсем, что ли, перевелись как вид?

Теперь так и жить, глядя на это вот всё, на этих вот всех?..

И тут – книга Бершина.

Одна из наиважнейших русских поэтических книг за минувшие четверть века. Цельное, почти музыкальное высказывание. Всё – в самое сердце. Той самой спицей.

Дальнозоркое близорукое

Надежда Кондакова: «Книга любви»[84]

«Этим письмам лет пятьдесят», – есть такая строчка в хорошей, по-житейски мудрой, отлично выполненной книге Надежды Васильевны Кондаковой.

Сказано это – о любовных письмах, но, в сущности, так и есть, если говорить про всю книгу. Первые стихи в избранном Кондаковой датируются 1970-м. Ей тогда был 21 год.

А последние – 2018-м. Целая жизнь.

Осень – крестословица,

Тайна, недотрога.

Но за ней готовится

дальняя дорога.

И в дороге пристальной

никого не бросят,

лишь на дальней пристани

о последнем спросят.

Открывается сборник предисловием «Дальнозоркая память»: автор рассказывает о себе. Родилась в Оренбурге, прожила там первые 17 лет (на улице Степана Разина, 175), родители, Василий и Мария, – из раскулаченных крестьянских семей (одна из линий – украинская, отсюда: «Как я люблю Украйну / песенную сестричку…»).

«Советская власть катком проехала по их семьям», – пишет Кондакова.

«Я заканчивала десятый класс, когда впервые состоялся с отцом наш большой разговор о прошлом. Не помню его в точности, но ощущение ошеломлённости от услышанного в тот день сохранилось навсегда. И залегла в сердце эта семейная тайна… Именно тогда поселились в душе смутные ощущения необходимости правды, поиска её…»

На обложке книги – добрые слова об авторе: Юнна Мориц (и её иллюстрации в книге), французский славист Рене Герра и, наконец, Евгений Евтушенко. Добрые слова последнего можно найти, без преувеличения, минимум на сотне поэтических книжек его современниц, и на каком-то, тоже весомом, количестве сборников современников. Любил Евтушенко стихи, и человек был щедрый, даром что в некоторых вопросах глупый до степеней каких-то упоительных, гулких. Здесь, однако, всё по делу написал: «Несчастия, выпавшие на долю Надежды Кондаковой, сделали её автором замечательных философских стихов».

Кондакова пришла вослед за шестидесятниками. И, как все поэты и семидесятых, и восьмидесятых, – была навек шестидесятниками заслонена. До сих пор едва разглядишь, кто там вообще был, писал, жил в длинных тенях Евтушенко, Ахмадулиной, Рождественского, Вознесенского и Окуджавы.

На шестидесятников Кондакова, однако, не в обиде. Любовь к ним она бережно пронесла через всю жизнь: трогательные посвящения им есть и в этой книге.

При том, что поэтический голос её настроен совсем иначе, чем у шестидесятников. Она не позирует на фоне эпохи, она не восклицает. Она не нагоняет волшебного словесного морока (как Белла Ахатовна) и почти не впадает в публицистическую патетику (как шестидесятники мужеского пола).

Поздняя её поэзия – религиозна, но, в отличие от шестидесятников, религиозна не от поэтического ума, на который у шестидесятников липло всё подряд, как на клейкую мушиную ленту, – а от настрадавшегося, и осмыслившего боль, человеческого чувства.

Мужем Кондаковой был замечательный поэт (сын донского казака, ушедшего в Красную армию) Борис Терентьевич Примеров.

Примеров был близок к «тихим лирикам» (поэтическое направление, противоположное эстрадному «шестидесятничеству»). Перестройку (как и все «тихие лирики») не принял самым категорическим образом. Написал, ставшую культовой, «Молитву»:

Боже, который Советской державе

Дал процвести в дивной силе и славе,

Боже, спасавший Советы от бед,

Боже, венчавший их громом побед.

Боже, помилуй нас в смутные дни,

Боже, Советскую власть нам верни!

Властью тиранов, Тобою венчанных,

Русь возвеличилась в подвигах бранных,

Стала могучею в мирных делах —

Нашим на славу, врагам же на страх.

Поженившиеся в 1969 году, они прожили с Кондаковой вместе до самой трагической смерти Примерова.

5 мая 1995 года он повесился на даче в Переделкино, написав записку: «Опомнись, народ, и свергни клику».

(Следом, в возрасте сорока лет, умер