Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Ан нет, не в шутку.

Для Кучеренко характерно осознанное наслоение одной внимательно воспринятой им поэтической традиции на другую, причём далее эти две традиции, как волной, накрывает третья, а её, в свою очередь, четвёртая. Такие многослойные изделия являли бы радость для любого филолога.

Крымское дитя Максим Кучеренко с детства безусловно уловил самый да-а-альний гул европейской цивилизации – Греция и Рим, Гомер и Сафо, ода и басня.

Одическая и басенная традиции рок-н-роллу, в целом относящемуся к себе серьёзно, вообще противопоказаны – посему в эти дебри мало кто ходил. А наш Кучеренко туда не просто ходил – он там гуляет и резвится. Он общается со своими весёлыми демонами и задорно кривляется в хитро расставленных зеркалах.

А ещё – скромность. Она – едва ли не основополагающая черта его поэтики. Кучеренко всё время делает вид, что не хочет сказать ничего серьёзного («Мне выйти на златой порог / Имперского успеха не дадено»). Он, по собственному признанию, не «сукин сын», как некоторые у нас, а «сукин ты сучок»!

Однако эти легкомысленные поэтические одежды – обманчивы.

Перед нами – нарочно рядящаяся в дурашливый кафтан сложная человеческая душа и хорошие, временами просто отличные стихи. Некоторые так вообще готовы войти в любую хрестоматию и лечь там с краешка.

…Какие именно стихи стали любимыми для нас в этой книжке, мы не скажем, чтоб никому не помешать выбрать свои.

Узор невиданный

Татьяна Стоянова: «Всходы»[89]

«Ни за кем не иду в потоке / и не двигаюсь напролом», – есть такие строчки в книге Стояновой.

Она – поэт наособицу.

Поэт, не перемещаемый ни в одну из существующих поэтических групп.

Упрямо говорящая только то, что желает говорить: о Боге, о мире, о войне.

Не оглядывающаяся по сторонам в желании понять, насколько нравится произносимое ей слово.

Нетщеславный поэт – исключительная в любые времена редкость. Молодая женщина, зачастую пишущая о вещах, напрямую касающихся женщин. Верная своему призванию, имени, роду. Не пытающаяся быть кем-то другим. Не взыскующая неслыханных свобод за пределами большой и малой родины, за пределами, наконец, здравого человеческого смысла. Верующая, ищущая, чувствующая.

Здесь, в этой книге, есть влюблённости, расставания, встречи. Зачатие ребёнка, рождение ребёнка. Преодоления во имя предназначения.

Здесь – неизбывная тоска об отце. Об отце в самом прямом смысле, и в смысле самом огромном.

Здесь вещи, которые иным могут даже (и это глубоко ошибочно) показаться, что ли, ограниченными женским существом.

Но такая точка зрения – смешна.

Смешна не только потому, что никто так не пребывает в плену у постылой традиции и сложившегося «женского канона», как самые ретивые разрушительницы этого канона. Они ж ни о чём больше писать и думать не в состоянии. Даже если они пишут о другом – эта оглядка, эта привязанность чувствуется в них: «…как бы не написать так, что тебя посчитают всего лишь женщиной».

Как будто в этом есть что-то дурное!

Как будто это не дар, а наказанье.

Стоянова – женщина не просто в каждом своём стихотворении, а, без особых преувеличений скажем: в каждой строке.

Но что поразительно! Это – удивительно «историческая» книга.

Пишущие женщины во дни наши сплошь и рядом не замечают истории как таковой. Мимо них могут проходить события невероятной важности – но «как я была одета в тот вечер» они помнят куда лучше.

У Стояновой, к слову сказать, вовсе нет настойчивого женского кокетства (свойственного сплошь и рядом мужчинам тоже) – всех этих докучливых вариаций на тему: как я прекрасна и как я устала от обожанья.

Зато по стихам Стояновой можно не просто расслышать, но изучить всё, что пришлось пережить стране и народу.

Поэтика Стояновой равно далека и от ахматовской, и от цветаевской – но если в чём она и наследует великим предшественницам, так это в главном: у неё Родина есть.

У неё есть взрастивший её народ; а вернее – народы.

Гагаузка по отцу, молдаванка по матери, живущая в пространстве русской культуры, владеющая этими тремя языками (и ещё несколькими в придачу), – она могла иметь известные сложности захода на территорию русской поэзии (так как росла в другой стране уже после распада СССР).

Однако сложности эти Стоянова восхитительно обратила в очевидные свои достоинства.

У неё – фора. Она – билингва.

Пытающиеся понять, какой из поэтических традиций является Стоянова последователем, неизменно ошибутся.

При всех усвоенных ей модернистских практиках подачи, Стоянова питается иным: гагаузской, молдавской, румынской, турецкой культурой, их мифами, их – в сущности, таинственным для нас, – прошлым.

Оттого так трогательно, так ломко, так странно звучит её голос, когда Стоянова оказывается посреди русской истории – описывая, скажем, русскую смуту XVII века. Её предки были тогда не здесь. Её предки говорили в те времена на других языках.

Но как гагаузы – по происхождению тюрки! – выбрали однажды Христа и жизнь в окрестностях Третьего Рима (а четвёртому не бывать), так Стоянова, родившись посреди Востока и Запада, однозначно выбрала Восток.

Поэтическое мастерство её очевидно. При том, что оно – тихое, ненавязчивое. В идеальном каком-то смысле: почти незримое. Как истинный женский труд (незаметный стороннему глазу) – такое у неё мастерство.

Это – русское мастерство, и это – русский голос. Но за её – такими знакомыми и такими простыми – словами неизменно слышится какая-то неведомая мелодия, неведомые голоса.

Поэтическая речь Стояновой будто замедленна. Словно она, на миг задумавшись, мысленно переводит с другого языка, или сразу с нескольких языков, – на русский.

И затем расставляет слова в каком-то новом порядке.

В её мысленном переводе произносимые ей слова несут легчайшее эхо. Эхо других степей, других морей, других гор. Других заговоров и песнопений.

Я никогда не видел этих степей и гор. Никогда не слышал этих песен. Я не разберу в них ни одного слова.

Но я точно знаю, что приход этого поэта добавил в огромной мозаике русской культуры тот узор, которого не хватало.

Стоянова – не просто главный поэт своего гагаузского народа. И, скорей всего, главный современный поэт Молдавии.

Её имя и её слово теперь – часть русской речи.

Мы стали богаче.

Непоэтическая речь поэта

Егор Сергеев: «Предчувствие»[90]

Русская поэзия всегда была музыкой.

Про другие поэзии – не знаю; про другие – надо ведь не только выучить языки, но и выучиться петь на них.

А русской поэзии коснулся Тредиаковский – и она поплыла по национальной радиоволне,